Про Дмитрия Владимировича Зинченко и детей Архангельского онкоцентра – живых и ушедших

Разговор второй

Алексей

– Алексей, 17 лет. Он ушёл в середине 2004 года. Мама рассказывала, что он «умер как настоящий мужчина». Лечить уже было невозможно – только обезболивающие. Он всегда был внешне спокоен, часто улыбался. Откуда столько сил? Это знает только Бог, но маму его это утешало сильно.

Замечали доброту и спокойствие Лёши все, кто его знал. Однажды вечером, когда ему нужно было переходить в хирургический корпус, чтобы на следующий день перенести операцию по удалению одной руки – по плечо, из-за угрозы развития метастаз, – сбежалась ребятня со всего отделения. Провожали не только его, но и его ровесника, Пашу. Он тоже уходил в хирургическое отделение – для операции по отсечению ноги.

Они были хорошими друзьями. Паша был добрым молитвенником и хорошим наставником для младших больных детей. Они пожимали руки ребятам, стараясь подбодрить. У них, невинных и настрадавшихся, всё не как у взрослых – как-то спокойно и по-доброму. Детское милосердие сильнее всяких сложностей, поэтому было много смеха, слышались шутки. Мамы парней, к моему удивлению, тоже начали улыбаться.

В тот вечер неожиданно для всех Алексей взял на руки четырёхлетнего Даниила. Поднял его, а потом осторожно поставил на ноги, тем самым показав ребятне и себе самому, что больная рука у него действует как здоровая. Павел тут же, оперевшись на костыли, станцевал на двух ногах, показав свой не менее оптимистичный настрой. Малышня хлопала в ладоши, желая парням всего доброго. Трудно было принять мысль о том, что ребята фактически прощались: один – с рукой, другой – с ногой.

Прожили они после операции недолго. Павел в ночь своей смерти в палате отделения проснулся и сказал: «Вот бы меня сейчас благословил дядя Дима». Отец ответил, что скоро наступит утро и дядя Дима обязательно придёт. Павел задумался, затем лёг щекой на ладонь, сказав ещё раз: «Жаль, что нет дяди Димы», – и уснул навсегда. В свой последний день жизни Алексей, уже будучи дома в очень тяжёлом состоянии, посмотрел на мать так ласково, как он это умел, отвернулся к стенке, закрыв уцелевшей рукой свою голову, с огромным усилием вздохнул и ушёл.

Такими они были.

Чего делать нельзя

– А вот взрослым мужество нередко изменяет. Я сейчас о родителях. Их можно понять – они в отчаянии. Но отчаяние – очень плохой помощник.

Мне как-то один ребёнок из нашего онкоцентра сказал, после того как побывал у целительницы: «Я не хотел туда идти… Тяжело там». Состояние его ухудшилось, лечащий врач был в растерянности. Попросил меня поговорить с мамой ребёнка, но было уже поздно.

Экстрасенсы, колдуны и тому подобная публика – настоящее бедствие для больных людей. В марте 1995 года прихожу в отделение, где мамы буквально подбегают ко мне, жалуясь на то, что в отделение по просьбе одной из родительниц приходила «целительница» из Северодвинска. Они назвали её «дамой с бантом и чёрными глазами». Женщины очень сильно испугались за своих детей, когда лжецелительница провела перед собой рукой, сказав, что «убивает зло, в том числе раковые клетки». Одна из мамочек сказала, что её словно бы облили помоями. Мальчик, к которому пригласили женщину «с чёрными глазами», умер на следующий день. Не стану утверждать, что по её вине, он и до этого был в очень тяжёлом состоянии. Но за двадцать семь с половиной лет, что я нёс послушание в отделении, все чудеса были только от Бога. От мнимых целителей – никогда. А нередко ухудшение состояния наступало после обращения к ним, особенно когда общение с экстрасенсами и тому подобной публикой затягивалось.

Я как-то сказал одному так называемому колдуну, наивно полагая, что вдруг он одумается: «Ты же служишь сатане!» А он мне в ответ: «Да, именно сатане!» «Но ты обманываешь людей». «Они же сами ко мне идут, да ещё и просят разрешить им приходить почаще», – цинично ответил он.

В итоге директор онкоцентра профессор Иван Александрович Турабов, большой умница, начал всю эту публику отправлять ко мне: «Если дядя Дима разрешит, пущу. Если нет – свободны». Но я всё равно постоянно был в напряжении. Любой родитель мог дать слабину и отвезти ребёнка к «целителям».

Это не единственная ошибка, которую допускают родители в состоянии паники, когда заболевает ребёнок. Начинается поиск «самого лучшего лекарства», «самого хорошего врача», известного, маститого. Стремятся поехать в столичную клинику, а если финансы позволяют, везут лечиться за границу, про которую говорят: «Там лечат лучше, а у нас и врачи не соответствуют мировому уровню, и условия в больнице хуже».

Что тут сказать? Я не знаю, как в других местах, потому что хорошо изучил лишь Архангельскую область, но думаю, что во многих регионах дела обстоят так же. Нужно довериться местным врачам. От родителей больных детей, которые успели многое перепробовать, мне приходилось слышать о том, что лечиться в таких городах, как Москва или Санкт-Петербург, не стоит. Дело даже не в дороговизне лекарств и медицинских услуг, а в том, что к больным в престижных клиниках нередко относятся безразлично, смотрят на них как на источник дохода.

Родители сначала суетятся, бегают, впадают в отчаяние, начинают втайне от врача искать более эффективные, как им кажется, методы лечения. Стоит ли говорить о том, что все эти волнения отрицательно сказываются на психологическом и физическом состоянии ребёнка. Сюда необходимо добавить роль некоторых СМИ, которые буквально взрывают ситуацию, сообщая противоречивые сведения о неких новых чудодейственных препаратах, добавляя путаницы в и без того сложную жизненную ситуацию. Ну и когда, казалось бы, испробованы все традиционные пути спасения ребёнка, родители начинают поиск «целителей».

А вместо всего этого следовало бы довериться Богу и врачу, обеспечив ребёнку душевный комфорт, который очень важен для лечения.

«Мы же молимся»

– Нужно создать такую обстановку, чтобы дети начали выздоравливать, когда болезнь считается неизлечимой. Понимаете, к какой мысли я пришёл со своим авиационным мышлением ещё в ноябре 1993 года?

Однажды отец Сергий Филимонов, возглавляющий Общество православных врачей в Питере, сказал мне: «Видишь корпус больничный – мощный, кирпичный? Их строят всё больше, но больше становится и больных». Значит, что-то идёт не так. Врачи, медперсонал, добровольные помощники – все должны делом и молитвой создавать в отделениях атмосферу, способствующую исцелению. Чтобы вместо отчаяния и страха пришли совсем другие мысли и чувства. Отец Пахомий – он живёт сейчас в Вырице – как-то сказал мне с улыбкой: «У нас в Сийском монастыре, когда начинались смущения, напряжения, кто-нибудь из монахов вспоминал о тебе: “Этот блаженный приедет с детьми, попроси помолиться, и всё будет”».

Начиналось моё послушание в детском онкологическом отделении с того, что убеждал родителей не покупать лекарств. «Все деньги, которые у вас есть, – объяснял я, – вы должны тратить на одежду, на вкусности, а не на покупку лекарств и на плату анализов. Это наша забота». «Этот ребёнок и мой тоже, – говорил я матерям. – Будешь ревновать?» «Не буду. Я рада, что он ещё и ваш».

Иду по городу, вижу магазин: «Дай-ка куплю чего-то вкусного, проведаю больного». Беру соки, съедобности, потом прихожу к ребёнку: «Это здесь съедите, это в школу возьмёшь». И такая радость в ответ!..

Перечислю, чем приходилось заниматься. Бог даст, кому-то пригодится.

Каждую неделю – завоз детских соков, лечебного питания, одноразовых пелёнок, влажных салфеток и так далее. Покупали подарки: игрушки, книги, вкусности, о которых дети просили. Помогали готовить детей в школу, покупали канцелярские принадлежности и всякое необходимое.

Далее: оплата текущих анализов, отправка проб костного мозга, крови в лаборатории Москвы и Санкт-Петербурга для уточнения и постановки диагноза. Сотрудничество с детским онкологическим отделением НИИ онкологии имени Петрова в Санкт-Петербурге и НИИ детской онкологии имени Блохина в Москве. А ещё сложились очень тесные отношения со Свято-Димитриевской общиной в Москве.

Дети не всё время в больнице, их на несколько месяцев отпускают домой, и не все живут в областном центре, некоторые – в отдалённых районах области.

А это значит, что нужно помочь с покупкой билетов, продукты в дорогу собрать, потом почтой отправлять им подарки и необходимые лекарства. Если ребёнок живёт в Архангельске или недалеко от него, например в Северодвинске, время от времени проведывали его, с гостинцами. Родителям и детям старались оплачивать мобильную связь.

Важно, чтобы у врачей была специальная литература, нужно компьютерное сопровождение их труда, в том числе ремонт техники, принтеров, сканеров.

Участие в похоронах ушедших из земной жизни детей. Посещение кладбища, уход за могилками.

Ну и, конечно, беседы с детьми и их мамами, отцами, близкими родственниками о поведении в болезни, как и почему необходимо поддерживать врачей и медицинский персонал; молитва с больными детками как в палатах и боксах, так и в часовне в честь иконы Божией Матери «Всецарица».

Мы старались выполнять любые пожелания детей. «Что тебе подарить?» – «Радиоуправляемую машинку». – «Большую?» – «Большую». По телефону звоню человеку, которому нетрудно купить такую. Приносит. Отдаём мальчишке. Врачи после таких историй бегали мерить давление детям. «Так улучшение же идёт!» – восклицали они. «Слава Богу! Мы же молимся».

Врачи-онкологи из Питера были поражены: наш провинциальный нищий онкоцентр вошёл в число пяти лучших в стране, а всего их было тогда 55. По Божией милости нам – врачам, медсёстрам, санитаркам, благотворителям – удалось добиться того, что многие дети на глазах поправлялись.

Деньги и жертва

– Помогали нам многие, спасибо архангелогородцам. Можно было зайти к любому руководителю в администрации области или города и решить вопрос. Как-то мы общались с министром здравоохранения по поводу лекарств. Я говорил ему, что, конечно, смогу найти 120 тысяч мальчику на лекарства, – мир не без добрых людей: «Но вы-то для чего здесь сидите?» На следующий день лекарства были уже в больнице.

Идёшь к состоятельному человеку, говоришь, что нужно столько-то тысяч на проверку анализов. «Понял», – отвечает он. В результате всех трудов потребности детского онкоцентра были обеспечены процентов на семьдесят. На этом не останавливались. Узнаю, что выгнали с работы мать больного ребёнка, проводившую с ним много времени. Обращаюсь к руководству области, оттуда звонят главе района – в итоге женщина восстановлена… Всё рассказывать – месяца не хватит.

Бандиты тоже пытались помогать. Как-то попросили сесть в машину. Говорят: «Дмитрий Владимирович, мы хотели бы передать вам десять тысяч рублей». – «А зачем они мне? Я не нуждаюсь». – «А кому?» – «Вы можете сами купить морозильную камеру». – «А где?» Поехали, купили, установили, но всей суммы не потратили. Попытались сунуть мне остаток, но я отказался. Показал на женщину: «Видишь – мама больного ребёнка? Она сегодня вечером везёт дочь домой». Ей и передали. Женщина поблагодарила. «Не мне спасибо, а ему, – показываю на человека, которому принадлежали деньги. – За него молитесь». Смотрю, он как-то воспрял. Но брать у них деньги из рук в руки нельзя категорически: мне говорили, что у них всё на крови. Да и неизвестно, какие идеи придут им в голову, как попросят отплатить.

Брать в руки деньги вообще не стоит ни от кого. И люди относятся к этому насторожённо, и разница велика между пожертвованием и благотворительной помощью. Вроде одно и то же, но нет. Вся благотворительность идёт через фонд, больница, что-то получив, должна платить налог. А когда пожертвование – это уже личное дело каждого.

Подарки детям. Сёстры милосердия готовятся их отнести

С годами заработала простая и эффективная схема. Я обычно знаю, кому какая необходима помощь, сколько нужно денег для покупки лекарства или гостинцев. Рассказываю об этом милосердным людям, они покупают всё необходимое сами и передают это или больному ребёнку, или для нужд отделения.

В 2003 году стало окончательно ясно, что фонд больше не нужен. В юстиции и налоговой даже поблагодарили за образцовое закрытие. Постарался всё сделать аккуратно, по закону – армия приучила к порядку.

Рядом со взрослыми

– В мае 1995-го меня приняли на работу в онкологический диспансер для взрослых – помощником главного врача по социально-медицинским вопросам. Как раз тогда я окончил факультет по социальной работе Архангельской медицинской академии. Учился по ускоренной программе, так как одно высшее образование уже было.

Руководила диспансером Татьяна Сергеевна Подьякова – моя крестница, очень серьёзная женщина и милосердный человек. Пока оформлялись документы, она предложила пройти по диспансеру – там было шестьсот больных. Сказала: «У тебя с детками чудеса происходят. Может, и у меня что хорошее случится».

Опыта работы со взрослыми больными у меня не было никакого, и я тогда совершил очень серьёзную ошибку. Зашёл в палату, как оказалось, к бывшему секретарю райкома партии. Разговорились. Он плохо слышал, и я писал на бумажке вопросы, а он кивал, улыбался. Один из вопросов стал последним в нашем общении: «А можно я вас осеню крестом?» Человек изменился в лице, стал бить кулаком по кровати и стонать. «Ты что творишь?! – ругал я себя. – Спроси о здоровье, о лечении, а в душу к человеку не лезь. Захочет, чтобы его перекрестили, сам попросит. А ты молись молча, не навязываясь!»

К другому больному зашёл: охотник, рыбак, сильный человек, но положение критическое. Увидев у меня крест, как бы потянулся к нему, не руками – взглядом. Спросил, хочет ли подержать. «Конечно, хочу!» – ответил. Поцеловал крест, прижал к себе и заплакал. «А можно к вам батюшка придёт? – спрашиваю. – Он исповедует, причастит». «Конечно!» – с радостью откликнулся он. Жена тут же спасибо сказала.

Опытно я знаю, что взрослые гораздо тяжелее переносят своё заболевание, несмотря на то, что протекает оно куда медленнее, чем у детей. Тем не менее тут и ропот на судьбу, и паника, и истерики – этого нет у детей.

Я видел, как умирают взрослые онкологические больные. Картина чаще всего совершенно противоположная той, что я видел в детском онкоцентре. Стенания, возгласы: «За что мне это?!» Эти стоны и крики – от нестерпимой боли, когда уже слабо действуют сильные обезболивающие.

Но как менялось к лучшему их настроение, когда я говорил, что попрошу того или иного ребёнка молиться о даровании терпения этим взрослым больным! Сами они тоже давали обещание молиться за малых чад. Так рождался круг милосердия. А когда людям на сердце радостно, поверьте моему опыту, болезнь меняет свою агрессивность, становится более терпимой, вплоть до исцеления.

Сидел как-то с одной бабушкой, тоже больной, и рассказал ей о пятилетней девочке Оле, страдающей онкологией: что она не плачет, не ноет. Старушка изменилась в лице, вытащила кошелёк и сказала: «Купите ей что-нибудь от меня». Мне было что рассказать, ведь моё послушание в детском отделении не прекратилось.

На восьмой или девятый год послушания игумен Трифон сказал: «Пора вылазить из окопов и начинать учить других». Познакомился я с батюшкой Димитрием Смирновым. Когда зашёл к нему, он был уже одет в цивильное, но вдруг подходит, начинает трясти меня: «Родной ты наш!» После я читал лекции сёстрам милосердия на курсах при Свято-Димитровской общине. Рассказывал, как общаться с врачами, с больными, как говорить с умирающими.

Это было взаимное обогащение, я взял в общине всё, что показалось интересным. Например, методики – они потом пригодились для лекций, которые я читал студентам медуниверситета. «Организация патронажных служб» – так назывался курс. Делился и мнениями святых отцов о болезнях, и своим каждодневным опытом в больницах. Устав Димитровской общины очень помог и тогда, когда мы открыли уже собственные курсы сестёр милосердия при университете. Назвали их впоследствии в честь святого праведного Иоанна Кронштадтского.

Учились там люди, которые не имели к медицине никакого отношения, скажем учителя. Спрашиваю их: «Когда вы проведываете своих бабушек, вы что делаете?» «Помогаем». – «Это ваша первая ошибка. Никому вы не помогаете, запомните с этой минуты. Вы не помощники – это они вам помогают. А вы служите им. Никаких “я дал”, “я сделал”! С такими мыслями не стоит заниматься уходом». На лекциях была тишина необыкновенная, даже не шевелились. И так восемнадцать лет, с 2002-го по 2020-й.

Одна из сестёр ухаживала за мужем. Жаловалась, что он кричит, плюётся под влиянием болезни. Говорю: «Придёшь домой – помолись Матушке Царице Небесной, родней Её никого у нас нет. Проси, чтобы тебя научила, как вести себя с мужем. Проси, моли, и ты увидишь мужа, который будет ждать тебя с любовью». Она потом рассказывала: «Дмитрий Владимирович, прямо чудеса с мужем происходят».

Но главным делом для меня оставался наш детский онкоцентр. Случалось, что согреться мы помогали и детям, жившим далеко от Архангельска.

Ксения

Из записок Дмитрия Зинченко. Разговор с ангелами:

«В моей душе, Ксения, ты осталась ангелом радости. Когда говорил с тобой по телефону, с тобой, такой сильно измученной болезнью девочкой, в душе такой свет был, что всё вокруг исчезало. Мрачность, что была, стала иллюзией перед вечностью.

Ксения-Ксюшенька! Я помню, как по воле Божией познакомился с тобой по телефону. Мы никогда не встречались, ведь ты жила далеко от Архангельска, в Тюменской области. Твоя мама прислала твою историю болезни, и тогда мы начали с тобой говорить как могли, как было доступно.

Помню, Ксюшенька, как сердечно ты приняла первый наш разговор. Я говорил и чувствовал, будто сто лет знаю тебя и что ты мне близкий и родной человек. Легко и радостно было общаться с тобой. Солнышко! Как же ты сердечно ценила даже малейшее внимание и умела душевно радовать других.

Но как мало, мой ангел радости, мы говорили. Я очень обрадовался, когда узнал, что ты в не столь тяжёлом состоянии, как решил наш врач в Архангельске, прочитав твою историю болезни. С его слов, лечение было правильным, но тебе остаётся недели три. Вопреки всем прогнозам, ты жила ещё четыре месяца.

Помнишь, ангел мой, как ты получила от меня, и не только от меня, но и от имени наших болящих детей, посылку, в которой была мягкая игрушка – красиво сшитый пёс? Его звали, дай Бог памяти, Пиф. Он был оригинальный, подобных игрушек я больше не встречал. Подаёт наш Милосердный Господь радость тебе и мне! В посылке были и всякие рисовальные принадлежности (я знал, что ты любишь рисовать). Сладости, конечно, были. И ещё что-то. Она было большой – эта посылка. Мама рассказывала, что ты достала из неё всё, а потом сложила обратно. Я спросил тебя тогда: “Может, что-то не так?” Оказывается, ты просто не поверила, что это всё тебе из незнакомого Архангельска. Ты радовалась, и не верила. Так сказала твоя мама.

Ксюша, ты ныне молишься в Горнем Мире и обо мне, грешном. А в моём сердце печаль и одновременно радость о тебе. Помнишь, когда шёл первый день после твоего ухода, я позвонил вам домой, ещё не зная, что тебя больше нет, но чувствуя это. Твоя мама сказала, что сидит в обнимку с подарком – твоей собакой. Я сразу всё понял, в душе что-то оборвалось. Сегодня 27 января 2007 года. Прошло больше четырёх лет с того дня, как тебя не стало с нами. Говорили с твоей мамой по телефону. Она вспомнила, как я ощутил за тысячи километров, что тебя больше нет. Но, радость моя, я помню ещё то краткое и необъяснимое чувство, возникшее на второй или на третий день после твоего ухода, – чувство встречи с тобой. Ты была рядом, Ксения. Мы, наконец, встретились».

«Матушка, помоги!»

Из записных книжек Дмитрия Владимировича. 6 апреля 2005 года:

«Через несколько дней Маше исполнится пятнадцать. Состояние удручённое. Никого не хочет слушать, отказывается от процедур, даже от обезболивающего укола. Сильные боли в бедре, от которых она часто вздрагивает и не просто стонет, а громко плачет. К тому же очень скучает по маме, которая работает проводницей и не всегда может быть рядом, нет её и сейчас.

С утра Маша ехала на больничной машине для процедур в онкологический диспансер. На одном из перекрёстков в больничную машину чуть не врезался УАЗ. Водитель, который вёз Машу, резко затормозил, сумев избежать аварии, но девочка от резкого торможения упала и получила сильный ушиб предплечья – на грани перелома.

А теперь она никого не хочет видеть и слышать. Врачей и медицинских сестёр к себе не подпускает, сильно кричит, прижимается к стенке. На уговоры не реагирует, только стоны и плач. Я тоже попытался её успокоить, ведь нужно лечиться, но и моё слово оказалось бессильно.

Перед самым уходом из палаты растерянно посмотрел на неё и подумал: “Как же я забыл Матушку Царицу Небесную!” Помолился Ей: “Не знаю, чем и как мы можем помочь Маше. Ты, Матушка, помоги!”

Вдруг Маша резко отвернулась от стенки и, улыбаясь, посмотрела на меня. “Что, уже не болит?” – спрашиваю. В ответ: “Немножко”. Когда уходил из палаты, Маша пошла следом в ординаторскую. Там села на диван рядом с дежурным врачом, продолжая улыбаться и не жалуясь на боль. Врач засуетился, позвал медсестру, попросив быстрее сделать необходимые медицинские процедуры, пока Маша не передумала.

Она не передумает. Слава Богу за всё!»

Боярыня и Принцесса

– В мае 2001 года у нас в отделении была освящена часовня в честь иконы Божией Матери «Всецарица». Мне неизвестно, скольких это спасло, одно могу сказать – многих.

В какой-то из дней октября у меня должна была состояться беседа с врачом – не из нашего онкоцентра. Про часовню она, может, и не знала, наверное, удивилась, когда я предложил побеседовать именно там. Мне казалось, иначе она не поймёт того, что хочу до неё донести. Посреди разговора заходит пятилетний Артём. Подходит к образу Божией Матери – но он маленький, самому не достать, чтобы приложиться, нужно было его приподнять. Потом подошёл, чтобы я его маслицем помазал. Осенил себя крестом и вышел. Следом вошли ещё несколько мальчиков и девочек.

Врач смотрит ошеломлённая: «Что это?» «Помогайте нам», – прошу я детей. «Мы молимся», – коротко ответил кто-то из самых старших.

Врач перед тем, как выйти из часовни, скорее всего, впервые приложилась к иконе и осенила себя крестным знамением. Вошла одним человеком – вышла другим. Дети нас спасают. Никогда не устану этого повторять. Это главное, что я понял за двадцать семь с половиной лет, что провёл в стенах детского онкоцентра.

Есть у меня знакомый предприниматель. Однажды подходит, просит: «У меня жена, двое детей, но я полюбил другую женщину. Ты можешь помолиться, чтобы и она меня полюбила?» Очень богатый человек, но простых вещей не понимает. Говорю: «Ну ладно. Поехали к тебе. Накормишь?» Я жил в Гарнизоне, в 17 километрах от Архангельска.

Ужин был, какой я люблю – он знал мой вкус: рыба жареная, томатный сок, картошка. Сергей – так его зовут – опять начал про своё, а я ему: «Всё, хорош! Я тебя послушал, больше не желаю. Дай спокойно поем, а ты делами займись».

Он попросил разрешение остаться, но отсел подальше. А я стал звонить Дашке Морозовой, светлой нашей и славной Даше, у которой в 12 лет диагностировали два разных лейкоза.

«Да, Дмитрий Владимирович», – откликается она. «Дашенька, ты помолись за раба Божьего Сергея. Страсти его бьют. Помоги». – «Конечно, Дмитрий Владимирович, помолюсь. Вы только не волнуйтесь, всё образуется».

Сергей разговора вроде не слышал, а на следующий день звонит, спрашивает: «Куда вас отвезти?» «В медицинский университет», – отвечаю.

Встречаемся, он спрашивает: «Вы кому вчера звонили?» «Нашей Даше Морозовой». «Да я… я этой Дашке… Да я за неё свечки ставить буду! – восклицает он. – Я ей подарю… что угодно, помогу чем надо. Такая умница!» «Что случилось?» – спрашиваю.

«По её молитве всё переменилось. Скучаю по жене, люблю её, тошнит, когда вспоминаю, что хотел сойтись с другой. И детки со мной останутся. Какое ЦРУ? Какое КГБ? Какая армия? За вами такая сила стоит, что сравнить не с чем!»

Это его слова были. А Дашка Морозова подружилась с другой Дашей – Воробьёвой, которую мы звали Принцессой. Морозова – она покрепче была, решительная, а Воробьёва – девочка хрупкая, беззащитная, словно принцесса из сказки. Сама она уже ходить не могла – тоже опухоль, только на почках. Так вот, Морозова Дашка подружку свою новую как-то втихаря отвезла в часовню. Там они платочки надели – где-то их раздобыли – и стали молиться перед иконой «Всецарица». Это огромный образ, написанный в монастыре и подаренный отделению. Две девочки, про которых думали, что они доживают последние дни, стояли перед Божией Матерью. Наверное, долго, потому что родители пришли – детей нет, стали искать, нашли в часовне. И с тех пор, когда девочки исчезали, их искали именно там.

Образ Божией Матери «Всецарица», написанный в Сийском монастыре и подаренный детскому онкологическому отделению

Слева направо: Даша Морозова, Даша Воробьёва – Принцесса, Арина Правилова – Звёздочка. В Сийском монастыре

Онкологическое заболевание у ребёнка до шестнадцати лет протекает не так, как у взрослых. Дети сгорают очень быстро, иногда это считанные недели. Чем больше лет человеку, тем дольше живёт. Тем поразительнее было то, что многие из наших детей исцелились. Как я уже говорил, бывали времена, когда выздоравливало больше половины. На следующий день после того, как её отвезли в часовню, Принцесса пошла своими ногами.

– Они поправились? – спрашиваю у Дмитрия Владимировича.

– Да, это было совершенно неожиданно. Обе выздоровели! Морозова двоих родила.

А скольким она ещё помогла! В Питере, когда был у больных деток, двухлетняя девчонка там была. Палата на пять человек. Отходит наркоз, она плачет, кричит. На родителей больно смотреть, всё отделение на нервах. А в углу лежала девочка лет пятнадцати, не могла уснуть. Я ту, что постарше, за руку взял, начал с ней говорить, она успокоилась, уснула. А маленькая продолжает кричать. Звоню Морозовой: «Даша, слышишь плач?» – «Слышу». – «Девочка, два года. Принесли после наркоза». – «Я поняла. Сейчас попрошу Царицу Небесную, не волнуйтесь». Минуты не прошло, как плач прекращается, тишина, ребёнок смотрит по сторонам. Родители, которых болезнь ребёнка сделала очень внимательными, спрашивают: «Кому вы звонили?» – «Боярыне нашей Морозовой». Иногда, когда у меня дико болела голова, тоже к ней обращался за помощью. Даша успокаивала: «Вы нам нужны, потерпите немного, всё пройдёт».

И так все 27 лет дети меня утешали, поддерживали.

«Кто она – эта Маша?»

– Были ещё истории удивительных выздоровлений?

– Привозят Сашку с опухолью мозга. Ему было лет двенадцать. Стоять не мог, сразу старался присесть. Привёз его на литургию в Сийский монастырь, подвёл на исповедь. Он встал на колени, опёрся на меня, и батюшка с ним начал беседовать. Мама на лавочке плачет. Потом подвёл к причастию. После обеда смотрю – бодренький, улыбается. Они все оживали в обители. Приехали в отделение. Утром прихожу, мама Сашки говорит: «Дядя Дима, он проснулся, встал и пошёл». Началась ремиссия. Что было дальше, не знаю, но нет сомнений, что причастие ему помогло.

Даша Морозова

Маша Чемисова

Настя из Северодвинска

– Кем они стали, выздоровевшие, судьба которых вам известна?

– Очень много врачей. Но кто-то выбирал другие профессии.

А спустя какое-то время опасность нависла над Павлом Ивановичем Сидоровым – академиком, ректором Медицинского университета. Арестовать его собирались за какие-то мнимые финансовые нарушения. Это была ложь. Академик не только честный человек, но ещё и очень умный и талантливый медик. Высоко ценился как психолог, психотерапевт, психиатр, так что далеко не бедствовал, хорошо зарабатывая.

Что же произошло? Однажды он публично, в эфире, сказал в адрес очень крупного российского чиновника: «А кто это вообще такой?» Тот мешал работать. Чиновник на Павла Ивановича сильно обиделся, и вскоре к ректору приехали представители прокуратуры – не областной, а рангом выше – и начали копать.

Дошло до того, что захожу в кабинет Павла Ивановича, а там включён тусклый свет и стоят две грязные картонные коробки, в которые академик укладывает свои вещи. Спрашиваю, что случилось. «Меня предупредили, – отвечает, – что завтра за мной приедут, чтобы отвезти в следственный изолятор. Решение уже принято. Мне собираются дать двенадцать лет тюрьмы».

«Это мы ещё посмотрим», – подумалось мне. Звоню Маше Чемисовой – врачи долго боролись за неё, слава Богу, Маша поправилась. Прошу: «Помолись за раба Божия Павла. Он в большом смущении, почти в отчаянии, а человек очень добрый, отзывчивый».

Чтобы было понятнее, какой он человек, расскажу одну историю. Павел Иванович как-то купил книгу «Винни-Пух» и спросил: «Можно я буду читать её вашим детям в онкологии, в игровой комнате? Будем пить чай, я буду читать, немного поговорим». «Можно, конечно, – отвечаю, – и родители будут очень рады». И он начал читать. Что-то всегда приносил к чаю вкусного, разговаривал с детьми, беседовал с родителями, отвечая на вопросы из области медицины. Когда закончил книгу, купил для детей на рынке 25 литровых банок мёда «Винни-Пух» – мёд хороший, он долго выбирал его на рынке. Принёс в больницу (столы накрыли) и пригласил актёров из Театра драмы, которые по «Винни-Пуху» играли сценки.

И вдруг такого человека хотят посадить на двенадцать лет! Но что вы думаете? Маша сердечно молилась. На следующий день прихожу к ректору и осторожно спрашиваю у его помощницы: «Павел Иванович на месте или дома?» «Здесь». – «И как он?» – «Настроение хорошее, зайдите к нему».

Вхожу, Павел Иванович сияет, спрашивает: «Кто эта Маша?» «Девочка наша. Очень тяжело болела, а сейчас учится в одиннадцатом классе». «В общем, так, – говорит академик. – Мне сообщили из прокуратуры: “Всё отменяется. Идите работайте. Дело будет пересмотрено заново”. За один день всё изменилось. Кто она – эта девочка? Буду молиться за неё, пока жив». «Вы не первый, кого она вымаливает», – отвечаю. «Я готов помочь, – то ли предлагает, то ли просит академик. – Когда она окончит школу, она может выбрать любой факультет. Я буду её поддерживать, если она захочет».

Но Маша мне сказала: «Нет, дядя Дима, я не хочу учиться на врача». Впоследствии она окончила Северный Арктический университет, что-то связанное с социологией, у неё интерес к математике был с детства, а это близко. Мы с ней часто разговариваем по телефону. Умница, добрая очень, муж у неё хороший. Пара золотая, слава Тебе, Господи.

Быть как дети

– Батюшка Трифон звонил мне довольно часто, говорил: «Попроси ребёнка, пусть помолится о рабе Божием таком-то, чтобы меньше страдал».

Едем однажды на машине в Сийский монастырь. Человек гонит со скоростью 120 километров, если не больше, а дорога скользкая. «Не гони», – просят его. «Нормально, я же лётчик. Разве это скорость?» – отвечает. Я сижу сзади, молча, потом начинаю молиться Божией Матери. Звоню Насте в Северодвинск. У неё когда-то был тяжелейший лейкоз, но потом выздоровела, выросла, вышла замуж, у неё сейчас ребёнок. Прошу: «Настя, помолись за раба Божия Александра. Уж очень он прыткий, всё спешит, хочет побыстрее». Пока говорил, скорость машины снизилась до 80 километров, и дальше мы ехали спокойно.

Я видел молящегося ребёнка, который не мог даже сидеть. Это было в 1993 году, в самом начале моего послушания. Он просил и о себе, и о маме, и о бабушке, и при этом продолжал читать молитву из молитвослова. Бабушка, находившаяся рядом, вышла из палаты в слезах. Это были слёзы сердечные, а не отчаяния. Бабушка впоследствии помогала и другим, как умела, не замкнулась в горе, как мать этого мальчика.

Ребёнок, который много терпит, который не имеет возможности «подурачиться» или поиграть в футбол, как это могут его сверстники, в такой сложной ситуации является ходатаем перед Богом за нас, грешных, часто проживающих просто тупую жизнь.

Психология ухода более неотмирная и создаёт с Божией помощью обстановку, в которой врачам становится легче лечить. Опыт – хорошее дело, но двух одинаковых больных нет, с каждым нужно говорить по-своему. Господь управляет, подсказывает, даёт силы понять человека. Приходишь в больницу и оказываешься не в той палате, в которую хотел, а в той, где особенно нужен: Господь управил. И так на каждом шагу. Вопрос, зачем нужна вера при лечении и уходе, даже не бессмысленный – безумный.

Вера открывает возможность правильного диагностирования болезни. Для меня очевидно, что, если врач любит своего больного, Господь не только откроет ему суть заболевания, но и подскажет ход лечения. Милосердие становится определяющим во всём. И как результат – необычное ощущение нужности своего труда. Врач становится другом, близким человеком для матери и ребёнка. Мать уходящего из жизни ребёнка со слезами и поклоном благодарит врачей и сестёр за их труды. Нет жалоб и истеричных выяснений виновности.

Как-то я зашёл в палату, где находился тяжелобольной шестилетний мальчик Дима. Его мама плакала, потому что врачи по медицинским показаниям отменили планируемую операцию, и эта отмена могла привести к усугублению болезни. Чем я ей мог помочь? Сказать, что всё будет хорошо, ты потерпи – в этой ситуации было пустым звоном. Внутренне я стал призывать помощь Божией Матери и через несколько мгновений неожиданно для себя сказал: «Дима, а ну-ка займись воспитанием мамы!» Димка залез матери на колени и, как она ни закрывала, плача, лицо ладонями, стал отстранять мамины руки, пристально и серьёзно глядя ей в глаза. Выразительный взгляд сына был ей хорошо знаком. Дима был молчаливым мальчиком, но взгляд его говорил больше, чем любые слова. А спустя полтора часа я зашёл в палату и узнал, что врачи приняли решение делать операцию. Операция состоялась уже на следующий день и прошла успешно.

Дети в большинстве своём знают, кроме самых маленьких, как тяжело они больны, что жить им, может быть, отпущено не так уж и долго. Лечение очень тягостное, со временем просто мучительное. Психологически выглядят они намного взрослее и серьёзнее своих сверстников. Видят, как уходят из жизни те, с кем они лежали на соседних кроватях. И что же? Беспредельное мужество и терпение. Даже когда им больно, они стараются утешать других. Так открывался мне во всей полноте и глубине смысл слов Спасителя: «Будьте как дети».

Сердце

– Всегда есть надежда, – произносит Дмитрий Владимирович. – Я знаю это по себе.

В феврале 2020-го у него случился обширный инфаркт, открылся диабет, гипертония третьей степени, стал слепнуть. Врачи не могли поверить, что за семь дней можно похудеть на двадцать три килограмма. Но потеря веса очень помогла: меньше стало беспокоить сердце, начал падать сахар.

– Потому что молились дети, – объясняет он, – молились родители, звонили, просили: «Дядя Дима, не умирайте!» В Сийском монастыре за меня молились, и в Веркольском отец Иосиф с братией возносили молитвы.

Дмитрий Владимирович Зинченко с семьёй

Его сердце имеет шрам по всему периметру. Но он продолжал жить. Дойти до онкоцентра не мог, но родители детей подарили альбом с надписью: «Дорогой наш дядя Дима. За тёплые слова, потраченные силы, за всё спасибо вам, огромное спасибо. Выздоравливайте, мы вас очень любим». «Ты сорвал сердце!» – говорила жена, говорили врачи.

– Они не понимают, что всё обстоит с точностью до наоборот, – объясняет дядя Дима. – Я не должен был выжить, но я жив.

Один питерский врач впоследствии как-то посмотрел на него и сказал: «Я начал задумываться о Боге, потому что вижу, как Он вам помогает. Никаких психологических надломов, вы душевно в очень хорошем состоянии».

В Питере у них с Людмилой Владимировной живёт старший сын – Денис. Начинал с кладки кирпичей, а сейчас руководит предприятием. Давно хотел, чтобы родители переехали к нему, а тут не выдержал: «Всё, хватит, мама с тобой еле управляется. А здесь я могу помочь». Собрались и покинули Гарнизон, где прожили сорок один год, покинули давно ставший родным Архангельск.

Он, конечно, не успокоился. Дмитрий Владимирович поминает ушедших, на связи с теми, кто исцелился от смертельных болезней, и помогает как может из Питера детям из Архангельского онкологического отделения.

Ведь это дядя Дима – человек, который не умеет сдаваться.

← Предыдущая публикация     Следующая публикация →
Оглавление выпуска