Виктория ЕВСЕЕВА

(Окончание. Начало в №№ 966, 968)

Город из лего

Глеб собирал город из лего – с домами, машинами. На стол приземлилась микроскопическая мошка.

– Мама, у меня жук!

Я этого «жука» едва разглядела. Сначала подумала, что меня зовут устранить «жука», потому что Глеб эту мелкую живность не любит. Но нет, меня просто проинформировали. Ребёнку он внезапно понравился и был оставлен жить в игрушечном городе.

Вечером Глеб загрустил. Спросила, по какой причине.

– Да всё из-за того жука. Я подумал, что он может улететь, и убил его. А теперь думаю: зачем убил? Лучше бы на машине покатал…

Синички

В багажнике у нас всегда орешки и семечки. Потому что в любой момент можно оказаться на прогулке там, где есть белки и птички. Да вот хотя бы санаторий Ерино, куда я дважды в неделю вожу Глеба в бассейн. Специально приезжаем пораньше, чтобы обойти кормушки.

…К овощному киоску подходит мужичок. Мы таких бомжами называем. Может, он и не бомж, но выглядит именно так. Он из тех, кто собирает на помойке цветные металлы, чтобы сдать и заработать на бутылку, или кто возьмётся сделать грязную работу в частном секторе за самогонку. От них плохо пахнет. И они «не знают слов любви» без мата.

Он покупает два килограмма семечек. «Мороз, – говорит, – синички. Им же только подсыпай, ёкалэмэнэ».

А мог купить стаканчик самогонки. Но – мороз.

Я вспомнила, что и нам надо пополнить запасы семечек. Сегодня едем в бассейн…

Скрепочки

Однажды мы с Олегом поехали на рыбалку. Нам рассказали про пруд под Чеховым во-о-от с какими карасями! Очень туманно обрисовали дорогу: «Там деревня будет, а ты левее бери, через поле».

И никаких названий. Поехали искать.

Нашли какую-то деревню. Вместо того чтобы взять левее, решили проехаться по деревне, пропитаться, так сказать, русским духом, полюбоваться берёзками.

Собственно, деревни там уже почти не было, в основном дачи разной бюджетности. Отдельно на окраине – огромный угловой участок, даже неогороженный: недострой. Фундамент и бетонные стены первого этажа. Видно, что давно заброшен, а планы были наполеоновские, судя по бетонному лабиринту стен. Только на первом этаже вполне можно было расселить полдеревни. Мы смотрели на эти стены и обсуждали, что хозяина, наверное, убили или посадили, а без него семье стройку не потянуть.

Мимо с удочкой шёл местный житель и рассказал: не, хозяин жив-здоров, только разорился. Первые годы он этот участок пытался продать. Покупатели приезжали и уезжали. Кому он нужен? От города далеко, жить тут постоянно не будешь. Дача такая огромная – зачем? И снести это уже не получится: фундамент высокий, крепкий – на века делался. Ни построить ничего путного, ни огород посадить. Только землю испортил.

Монтажная склейка.

Спустя много лет в другом месте Подмосковья дом-дача другого человека, директора крупного завода. Завода уже нет, да и директора нет. В доме живёт его старенькая вдова. Плачет по мужу и по былой жизни. Участок огромный, ещё ухоженный: в гостевом домике живёт азиатская семья – они и поддерживают порядок. Например, косят поле для гольфа. Когда-то на этом месте берёзовая роща была. Но это как-то… несолидно, что ли.

«Берёзки, печки-лавочки… Вы ещё скажите скрепы. Нет. Муж любил гольф».

А ещё есть конюшни. Тоже солидно.

«Вот тут такой жеребец стоял! Вы понимаете в лошадях? Уж поверьте, такого ни у кого не было. Муж продал его, как заболел. Кому? Министру!»

Вдова плачет. Дети их изредка сюда наведываются, а так в Москве живут. Наверное, после её смерти захотят эту дачу продать. Далеко, да и не нужно им поле для гольфа, конюшни, семья азиатов и огромный дворец, в котором можно полдня ходить и не встретиться.

За те деньги, что сюда вложены, уже не продать, конечно. Место непрестижное, поле для гольфа здесь никому не нужно. Берёзку бы, чтоб лавочку в тени поставить да посидеть спокойно, душой отдохнуть. А ещё лучше – берёзовую рощу!

Вот душа у вдовы и болит: а что же останется-то, когда она к мужу уйдёт, – пустая конюшня да заросшее поле? А вот что! Покойник стихи писал. Такие стихи! Издать бы, а дети не хотят заниматься. Нашла вроде издателя, а тот в авторских листах подсчитал, чтоб заказ в типографию делать, и говорит: мало стихов, на брошюрку только. Это значит: скрепочками посередине скрепить.

Скрепочками! Несолидно как-то. Какой человек был! Лошадей министру продавал! Работал много, такой завод держал, такой дом отгрохал! Было б время – больше стихов написал бы. И ведь какие стихи! Берёзы белые, душа русская, земля привольная. Скрепы!

А они говорят – скрепочки…

Тонкие миры

Ещё одна «открытка» из детства.

Через дом от нас жила Надька-пьяница. Для нас это было удивительно – пьющая тётя. Пьющие дяди – понятно и привычно. У кого в семье не было пьющего папы? Только у тех, у кого папы не было вообще.

У меня папы не было. Мама с ним развелась как раз по причине злоупотребления. Я видела папу на фотографиях. Даже мне, маленькой, было понятно, что я похожа и на маму, и на него.

И когда он однажды появился на нашей улице, я его сразу узнала. Никогда никакой тоски по нему не испытывала, но в тот момент радость прям захлестнула. Я поняла, что он пришёл посмотреть на меня. Я была не одна, с подругой Гулей. Мы сидели на корточках возле моей калитки и рисовали мелками на асфальте. Гуля, симпатичная девочка-татарка, с недоверием смотрела на незнакомого дядю. А мой папа внимательно рассмотрел нас.

«Дочка! Вика!» – с чувством сказал он, глядя на Гулю. «Пап, это я», – тихо мяукнула я.

Он посмотрел на меня удивлённо: «Я что, свою дочь не узнаю? Вика! Я твой папа!»

И он протянул руки к Гуле. Хотел обнять и плакать, наверное. Но раньше заплакала я. А Гуля сказала: «Мы сейчас бабе Зине всё расскажем!»

И мы пошли жаловаться на моего папу Гулиной бабушке. А вечером я рассказала об этой встрече маме. Мама сказала, чтобы я у него ничего не брала и с ним не разговаривала. Но он больше и не приходил.

Его отсутствия в своей жизни не ощущала. Я просто не знала, как это – жить с папой. По другим семьям видела, что преимущества, конечно, есть. И главное – газировка. «Буратино» пили только те дети, у которых в семье был пьющий папа. Потому что газировку у нас продавали в винно-водочном отделе магазина «Собачий» (он же «Сотый», потому что номер сто, а с появлением сотовой связи – «Сотовый»).

Ещё про этот магазин. Сначала он располагался на улице Трубной и назывался «Собачий». Мама говорила, это оттого, что собак бездомных много. Потом этот магазин переехал в новое здание на улицу Сыровский тупик, в этом здании завелась закусочная «Надежда». На столбе даже висел указатель: намалёванная на фанере женщина Надежда с пивной кружкой, такая трогательная в своей простодушной вульгарности, что дух захватывало. Теперь того здания нет.

Я дружила с соседской девочкой Аней. Аня была старшей в многодетной семье, у неё было ещё две сестры и брат Вова, названный в честь папы. Папа Володя получал зарплату и отправлялся в «Собачий». Вовка радостно орал: «Пап, принеси ровки!»

Если мы с Аней не были в ссоре, то на «ровку» звали и меня.

Во дворе у Ани мы пили «Буратино» и смотрели на «таинственный» дом Надьки-пьяницы. Он был перекошенный, с полуразрушенной стеной. Заросший огород казался огромным, хотя участок был как у всех. Нам очень хотелось побывать и в этом огороде, и в доме, но родители строго запрещали общаться с Надькой. Я её даже не помню совсем. Только дом и имя. А она была какой-то невидимой.

Когда Надька умерла, её дом много-много лет стоял без хозяина. Он совсем покосился, но окончательно так и не рухнул. Будто встал на одно больное колено, а здоровой ногой ещё упирался. Упирался он до тех пор, пока не пришли новые хозяева.

Они разрушили всё до основания, а затем построили коттедж. И поселили в нём своего взрослого сына-наркомана Юру. Юра поразил нас невзрачным видом, крутой машиной и наполеоновскими планами: он собирался всем нам провести Интернет – мы в частном секторе никак не могли добиться проводного Интернета. Но вскоре Юра отправился на добровольно-принудительное лечение от своего недуга.

С лечения Юра вернулся с женой Юлей. Из них двоих Юра продержался дольше. Он грустил, когда Юля, вмазавшись, не реагировала на него. Тогда он тоже вернулся к своему увлечению. Употребив, он переставал видеть Юлю. Он выходил за калитку и бродил по улице в поисках жены. «Юля! Юля!» – тосковал он, заглядывая на наши участки.

И мы стали звать его Юлей.

«Ты там аккуратней на улице, Юля опять жену потерял», – говорил мне муж, собираясь на работу.

А невидимая Юля в это время была дома. И даже, может быть, разговаривала с такой же невидимой – Надькой-пьяницей. Всё-таки в одном доме жили, если говорить о тонких мирах.

Барсик

Сыну шесть лет. У него есть котёнок Барсик. Игрушечный. Но Глеб ему нарисовал кухню, спальню, ванну, игрушки, книги, еду, одеяла. В общем, живёт Барсик получше многих. Каждый вечер Глеб кормит Барсика и укладывает спать. По выходным они занимаются чтением и счётом. Читать Глеб научился сам, когда учил Барсика.

По утрам Глеб часто забывает разбудить Барсика, потому что сам в полусонном состоянии идёт в детский сад. Вечером он сокрушается:

– Барсик опять весь день спал!

И однажды я отвела Глеба в сад, пришла домой и подняла Барсика. Ну как подняла? Он лежал, а я его посадила. Глеб пришёл домой и говорит:

– Мама, Барсик встал!

– Это, – говорю, – я его подняла.

– Спасибо, мам! А ты его покормила?

Упс… Нет, конечно. Но соврать я почему-то не смогла. Честно сказала:

– Извини, нет.

– В следующий раз покорми.

Отвела Глеба в сад, пришла домой. Барсик! Лежит. Я его посадила. Ну не кормить же! А что я сыну вечером скажу?

И я его покормила. У него корм нарисованный, надо его в этот корм мордой ткнуть и подержать.

Теперь, приходя из сада, я первым делом поднимаю и кормлю Барсика. Чувствую себя глупейшим образом, но начинаю привыкать.

Первый выпускной

– Мам, возьми пять пачек платков. Я буду плакать.

У Глеба сегодня первый выпускной.

В детстве я не любила детский сад. Глеб пошёл в тот же мой садик. И его полюбил.

Сюжетом представления на выпускном было путешествие на воздушном шаре.

«А кто это летит на чёрном шаре с чёрным флагом?» – спрашивает воспитательница.

«Пираты!» – должны ответить дети. Но кто-то из мальчишек опережает дружный хор и громко выкрикивает: «Фашисты!»

В моём детстве казалось, что это слово из книжек да из детских игр. Этот мальчик услышал его в новостях.

Посмотрела фотографии со своего школьного выпускного. Девочки в коричневых платьях и белых фартуках! Я окончила школу в 90-м, и у нас уже была синяя форма, но на выпускной мы надели коричневые платья и белые фартуки. А ещё у нас было круто, если ты в короткой юбке и кроссовках. Так вот, нынешние выпускницы – в коротких платьях и кроссовках!

Всё возвращается: и детский сад, и мода на кроссовки с платьями, и фашисты…

Козье молоко

Началась эта история в середине семидесятых.

Вероникина бабушка серьёзно заболела – саркомой десны. Очаг вырезали и облучили. Сожгли весь рот и горло, язык на всю жизнь остался бугристым и фиолетовым. Вкус еды не чувствовала, да и есть не могла. Зубы выпали в течение двух лет полностью.

«Чем лечиться?» – спросила бабушка у доктора, выписываясь с метастазами. Умирать ей было нельзя: она нужна была внукам.

Врач сказал: «Козьим молоком». И велел прийти через год, сдать кровь. Если не умрёт, конечно.

Бабушка собрала смертный узелок: самое красивое платье, чулки, панталоны, тапки новые, платок цветастый, бюстгальтер хороший, сатиновый. Купила козу. Научилась доить. Пила молоко и ела белый хлеб – больше ничего не могла.

Летом, когда отоплением не пользовались, в доме появлялась сырость. Бабушка доставала смертное и вывешивала просушиться на солнышке.

Через три года вспомнила, что надо сдать кровь. Пришла к врачу. «Долго шли», – сказал он. «Закрутилась, – сказала бабушка, – коза котилась, внуки росли, некогда».

Кровь оказалась чистой.

Бабушка держала уже несколько коз, излишки молока продавала. Сменила смертное в узелке: мода на месте не стоит, отставать нельзя. Купила новые тапки, чулки, платок ещё красивей прежнего. Внучка сшила ей розовую кофту с ангелочками, к ней бабушка подобрала юбку. Летом вывесила всё это добро сушиться, соседи через забор таращатся – загляденье!

Внук и внучка выросли. Женька стал пить. Детей у него было аж четверо, все на него похожи, кроме младшей. Но до того хорошая девчонка получилась, самая умная – Женька её больше всех любил, хоть и думал, что не его.

Через десять лет после операции бабушка начала слепнуть. Коз продала, а тут и дом её снесли, квартиру дали. Внук Женька к ней перебрался жить, а жена от него ушла.

Бабушка очень любила Женьку. Наверное, больше, чем Веронику. Веронике что сделается? Она выучилась, теперь работает. А Женька – непутёвый, пьющий. Пьянство – оно хуже рака: прицепится – не отвяжешься.

Бабушка совсем ослепла. Ну ничего. Без зубов жила – и без глаз жить можно. По дому всё делала: и суп варила, и прибиралась. Знала, где Женька деньги прячет – за унитазом. Бывало, пересчитает, сколько там у него. Как-то полезла считать – а деньги другие какие-то. Реформа, что ли? Женька пришёл, спросила его. Оказалось, нет, не реформа, а доллары.

После облучения прошло сорок лет. За это время она несколько раз меняла смертное на новое, чтоб в гроб не стыдно лечь.

Правнучки выросли, уже женихались вовсю, кроме самой умной, – та в Бауманку поступила. Женька пил. И однажды умер от этой заразы.

Бабушке было 94. Как раз смертное недавно сменила – правнучки халат байковый подарили и платок шерстяной, носки сама связала. Уже не про красоту думала, а чтоб тёплое было.

После похорон Женьки бабушка легла спать и уснула насовсем. Без глаз жить приспособилась, без зубов тоже, а без любимого внука – не получилось. Похоронить велела рядом с Женькой: за ним приглядывать нужно.

Молочная лапша

Из деревенского детства моего деда. Федя играет на улице с другими детьми. Мать зовёт его: «Федька, иди лапшу есть!» «А он какой – водяный али молоканый?»

Если «молоканый», то пойдёт. А лапшу на воде можно и прогулять.

Я, Федькина внучка, не очень люблю варёное тесто и терпеть не могу нагретое молоко. Вероятно, поэтому мимо внимания всегда пролетали рассказы мужа Олега о том, что его деревенская бабушка варила вкуснейший молочный суп из домашней лапши.

Бабушка Олега умерла во дворе своего дома от инфаркта. В доме обнаружилось огромное количество лапши, которую она наделала перед смертью и разложила сушить. Лапши хватило и на поминки, и для раздачи гостям и родственникам – вот сколько её было. И Олег привёз из Орловской области в Подольск бабушкиной самодельной лапши. Вспомнил опять её молочный суп.

А мне даже в голову не пришло сварить ему этот суп.

Да что там варить? Вскипятил молока и бросил в него лапши. Олег и сам мог бы это сделать. Не делал же. Может, потому, что знал – я ему компанию не составлю. Может, не очень хотел: воспоминания были важнее, они ведь не только про суп.

Но я должна была это сделать. Понимаете?

Когда Олег умирал в онкоцентре и отказывался от любой еды, мы с его лечащим врачом чего только ему не предлагали. Она несла какое-то специальное питание в баночках. Я купила мороженого. И – о чудо! – он съел несколько ложек. На Новый год мне разрешили остаться с ним в палате. Мы были одни на этаже, всех отпустили на праздники, только муж был совсем «тяжёлый», не вынес бы дорогу, да и я беременная – того гляди рожать начну. Диеты для него уже отменили, не до них было, когда лечение не работало. Я наготовила всяких салатиков – мелкими порциями, но много.

А ещё наконец сварила молочную лапшу. Дошло! Я везла её как чудо, как исцеляющий эликсир, привет от любимой бабушки, от не ведающего смерти детства, как моё прозрение и надежду.

Олег смотрел, как я выставляю на столик маленькую ёлочку в горшочке, мисочку с оливье, мисочку с селёдкой под шубой, мисочку «мимозы».

– Я тебе молочной лапши сварила! Погреть в микроволновке?

– Не хочу пока. Убери в холодильник.

– Он «молоканый», – пошутила я.

Олег не отреагировал. Забыл наши разговоры, не понял шутку.

Той новогодней ночью в холодильнике осталось всё. Он не съел ни ложечки. Про лапшу и не вспомнил. Она перестала быть важной на пороге перехода, который он совершал тогда медленно, но неуклонно. Опоздала я с этой лапшой.

До сих пор думаю об этом. Не то что простить себе не могу… Но было бы лучше, если бы я за пятнадцать лет нашей с ним жизни догадалась её сварить.

Олег тогда так и не выбрался из больницы, не побывал больше в ставшем ему родным доме, построенном моим дедом Федей. Через девять дней после ухода Олега родился наш долгожданный сын. У меня уже тогда была четвёртая стадия рака. Четвёртая – это когда есть хотя бы один отдалённый метастаз. У меня их было два.

Я не чувствовала себя на свой диагноз. И уж тем более не выглядела на него. Это же условность, способ дать название состоянию пациента.

Лечащий врач говорила мне про Олега: «Вот есть четвёртая стадия, а у него – сорок четвёртая. Просто нет такого термина. Он весь в метастазах. Его жизнь теперь не в наших руках. В Его».

На протяжении следующих почти девяти лет у меня всякое бывало: периоды затишья болезни и моей активности. Периоды обострения проходили с отчаянием и страшной болью. Находились люди, которые мне помогали, врачи и методы лечения. Оптимизма и любви к жизни мне всегда хватало.

Тот самый дедушкин дом я продала, переехала в квартиру. И долго привыкала к такому способу жить. Всё-таки сорок пять лет прожить в почти деревенском доме на своей земле и вдруг оказаться подвешенной на девятом этаже в комнате с кухней – это ого-го какой переход! Но в этой квартире растёт самый главный человек моей жизни – сын. И она стала родной.

В феврале будет год, как я утратила способность ходить самостоятельно. Даже стоять без опоры не могу. Боль, мышечная слабость из-за зажатого опухолью нерва. Была надежда, что облучение большого метастаза, который зажал нерв, поможет. Вернёт мне ноги и способность жить без обезболивающих таблеток. Я ещё и помпу поставила, чтобы обезбол капал сразу в позвоночник. Строила планы наших с Глебом путешествий.

Но мне всё хуже и хуже. Помпа не справляется. В облучённом метастазе «без отрицательной динамики». Справилась с ожогами – не впервой. Но последнее исследование показало, что стадия у меня не четвёртая, а «сорок четвёртая». Метастазы везде.

Бессонница. Гомер. Тугие паруса.
Я список кораблей
прочёл до середины. ©

Вот и я тоже прочла заключение до середины. В моём теле такой морской бой, что меня разве что в адронный коллайдер засунуть целиком. Кстати, нет у кого знакомых?

Что говорят врачи? Врачи не астрологи, прогнозов не дают. Кости и мышцы становятся сеточкой – вот что происходит при этом типе опухоли. Вот и не держит позвоночник тело.

Считается, что дома стены помогают. Точно! Я за них хватаюсь, чтобы перемещаться самой. И отдыхаю, прислонившись к ним, во время великого путешествия «туда и обратно» – из комнаты в кухню.

Родные затарили меня гормонами и обезболом примерно на вечную жизнь.

Всё равно больно. От гормонов стала такой страшной, что боюсь показаться даже курьерам-людям. Жду, когда будут приходить андроиды: мне прикольно, а им не такая психотравма.

Глеб считает, что я самая лучшая и самая красивая мама на свете. Это главное.

Дела в порядок привела. Документы, налоги, всякое такое.

Про Глеба говорить не буду, слишком больно. Всё обдумала и подстелила наилучшую, я верю, соломку. Молю вселенную быть милосердной к мальчишке моему чудесному.

Пару недель назад я ещё могла выйти с палками для скандинавской ходьбы к подъезду и встретить Глеба из школы. Стояла, прислонившись к холодной стене, и с восторгом смотрела на оставленный мне для созерцания кусочек мира: вечно забитую машинами узкую дорогу, переход со светофором, пешеходов. Глеб машет мне рукой с той стороны дороги. Другие дети смотрят, кому он машет. Улыбаюсь до слёз. Ни один самый лучший фильм о путешествиях не покажет такую красоту – просто твоя улица и дети.

Теперь и так не могу. Смотрю на улицу с балкона. Господи, оставь мне хотя бы это. С балкона земля наша тоже невыносимо хороша.

Какая же у нас прекрасная, интересная, но короткая жизнь.

Если отбросить глобалку, то мне обидно, что я не надену несколько клёвых шмоточек, что лежат в шкафу до весны. Дожить, думаю, доживу, но не надену. Некуда, незачем, да и не налезут: разнесло меня от гормонов, будто на «молоканой» лапше сижу.

Стадия принятия? Нет. Каждый вечер ложусь с мыслью: вот встану завтра – а болезни нет. Улетела. Испарилась. Истончилась до сеточки и рассыпалась.

«Есть те, кому ещё хуже. И много людей на земле уйдёт раньше тебя. И многие не имеют сил жить, даже будучи здоровыми».

Знаю. У каждого своя боль, и свой срок, и своя пуповина, которая сильнее или слабее держит здесь. Я могу говорить только о себе, да и то сложно. О других судить точно не возьмусь.

Мне так надоело видеть в зеркале монстра, слегка похожего на меня, что я полистала старые фотографии. Всегда была недовольна своей внешностью. Теперь смотрю и думаю: что не устраивало?

В общем, так: в гости не зову, мечтаю о мире, готовлюсь к войне. Очень прошу не давать никаких советов – вот это реально неуместно сейчас. Я знаю, что вы из лучших побуждений, но…

Лучше вспомните, не задолжали ли вы кому-нибудь молочной лапши. Пока есть время сделать. Пока сами в силах и человек ещё ждёт.

Вот решилась написать этот пост, и оказалось, что сегодня день Николая Чудотворца…

Про любовь

Я оканчивала школу и мечтала поступать на журфак МГУ. Для предварительного творческого конкурса нужно было набрать пять публикаций. Надо было подобраться к городским газетам «Подольский рабочий» и «Пахра» и к Подольскому радио. Тогда я познакомилась со многими хорошими, интересными людьми города. Правда, пока набрала публикации, поняла, что журналистика – это не моё. Так что правильно придумали этот конкурс.

Тогда же я познакомилась с Геной. Он работал журналистом. Помог мне с публикациями. Он на 15 лет старше меня. То есть он взрослый мужчина, с разводом за плечами, с обожаемой красавицей-дочкой, со своей взрослой жизнью. И я – малолетка. Я влюбилась до обморока. Но мы шли, конечно, совершенно параллельными путями.

Я поступила в библиотечный техникум, потом – в Литературный институт, потом – во ВГИК. За всё это время случайно столкнулась с Геной на улице один раз. Он и не помнил меня, кажется.

Вот и я жила своей взрослой жизнью: расставание с любимым мальчиком, встреча с Олегом, который стал моей самой главной любовью. Болезнь, рождение Глеба, новая жизнь с болью и чудом моим – сыном, ради которого любую боль вытерпишь.

Я нашла Гену на литературном портале. И написала ему. Конечно, всё уже давно сгорело и отболело, просто хотелось узнать, как живёт человек из той, моей прошлой, не ведающей боли и страха, жизни.

Мы встретились. С тех пор мы вместе. Два взрослых человека, которые не готовы уже уступать ни в чём, со своими правилами, своими представлениями о том, что, как, когда, зачем. Это не тот возраст, когда возможна притирка, переделка под себя. Это трудно. Трудно даже в радости. А в беде…

Сейчас я выживаю только благодаря Гене. Он вскакивает ночью, чтобы сделать мне уколы, когда я «отъезжаю» от боли. На нём и Глеб, он его водит-возит. Он не может сейчас писать, хотя его рассказы ждут в «толстых» журналах. Ему трудно со мной. Но он рядом. Меня бы уже просто не было без него.

Деревянное солнце

Вернулась с ТО. Мне залили другой коктейль обезбола. Сама процедура быстрая и безболезненная: укол в живот (прокалывается помпа) и закачивается лекарство. Шприц примерно как в известной сцене из «Кавказской пленницы».

Договорились с врачом наблюдать месяц: если будет обезболивающий эффект, то оставим помпу, если нет – удалим её. Она, честно говоря, мешает: иногда неловко повернёшься – и она переворачивается и больно давит внутри. А мне боли и так хватает…

Сегодня, получив эпикриз, сидела в палате и ждала мужа. В открытое окно задувал жаркий ветер, громкая музыка откуда-то, весёлые голоса. Я вспомнила, как выписывалась из этого же онкоцентра 12 лет назад, только с другого этажа. Тогда было больно и страшно, но и радостно. Я знала, что выберусь, что впереди целая жизнь. Сегодня было не страшно, не радостно, а очень горько. Не вижу перспектив. Не сдаюсь, но… Вижу уставшего мужа. Он видит моё состояние и шутит: «Ты же меня не бросишь?»

Палаты уплотнили, вместо двух коек везде по три. Много больных. Наше отделение называется «Нейроонкология». Две мои соседки с опухолями головы. Обе издалека.

У одной соседки (назову её Терезой) из-за опухоли сильно пострадало зрение и «поехало» лицо. Ей 47, очень хорошая фигура, длинные волосы (несмотря на «химию!»), но вот с лицом – беда… Она прячет глаза за большими очками. И постоянно забывает самые простые слова, пытается объяснить жестами, мы её не понимаем, она плачет от отчаяния и кричит сама на себя: «Вспоминай, с…ка!»

Тереза прожила с мужем 20 лет. Старшая дочь уже взрослая. Младшей всего пять. Муж не сдал экзамен на прочность. Ему не нужна больная жена с такой памятью и таким лицом. Мало ли что она не виновата. Но и он не виноват. Он молодой и здоровый, он хочет другую жизнь и красивую здоровую женщину. У меня не получается его осуждать. У каждого свой порог боли, терпения, брезгливости. И одна жизнь. Ею трудно жертвовать. Иногда – невыносимо трудно. Вот почему «не судите, да не судимы будете».

…Я приехала домой. Глеб подарил мне подвеску, которую сделал в столярке, – деревянное солнце. Эх, мне бы встать, надеть джинсовое платье и эту подвеску… Хоть помечтать.

ПОСЛЕСЛОВИЕ

Виктория Евсеева успела написать более сорока сценариев для сериалов и фильмов, в том числе «Про любоff», «Всегда говори “всегда”», «У реки два берега», «Метро», «Вишенка на торте», «Зеркала любви», «Вернись в Сорренто», «Дела житейские». Последней её работой стал двухсерийный фильм «Забери меня к себе», премьера которого состоялась 24 мая 2024 года. Зрители любят, чтобы мелодрамы были со счастливым концом, – и получали желаемое.

Умерла Виктория 28 августа 2024 года на 52-м году жизни. За три дня до смерти она написала на своей страничке в ВК:

«Пожалуйста, помолитесь об избавлении от мучений болящей Любови. Это моё имя в крещении. Мне очень плохо. Боль, слабость. Двусторонняя пневмония, инфаркт (под вопросом), стенокардия, аритмия. Что-то с помпой, от неё боль, правая нога совсем распухла. Каждый день реанимация. Всё очень больно. Мне бы в хоспис. Но я нетранспортабельна. Я вчера соборовалась».

Виктория также сообщила друзьям о судьбе своего девятилетнего сына:

«Глебушка в приёмной семье, ему хорошо там. Я вижу, как он потихоньку отстраняется от меня, ему страшно на меня смотреть, он ищет защиты у папы. Это меня успокаивает, я счастлива, что не ошиблась с выбором. Помогите мне, пожалуйста. Помолитесь об избавлении от мучений. Будьте здоровы и счастливы».

 

← Предыдущая публикация     Следующая публикация →
Оглавление выпуска