Галина БУЗАНАКОВА

Помню, давно-давно, когда я ещё была студенткой, поехали мы с папой на велосипедах проведать дедов дом. Деревня Бусыгино, родина папы, к тому времени уже почти опустела: два-три старика ещё никак не могли расстаться с местом, где их жизнь прошла. Мы часто бывали в Бусыгине и после того, как в ней замолкла жизнь. Папа говорил: «Моя обязанность – помнить деревню, душой и сердцем любить её, чтить отца и мать, всех пращуров своих».

До сих пор сохранился в памяти образ одинокой старушки (даже от имени её стариной веяло – тётка Васса): она сидела сгорбившись на скамеечке около своего дома – в тёмном платке, в тёмной плюшевой душегрейке. Поздоровавшись с нами, привстала, опершись на палочку, и с каким-то горьким упрёком обратилась к папе, в общем-то, как мне кажется, не надеясь получить ответа на свой вопрос, который, наверное, не однажды и себе задавала: «Что же ты, Вадим, деревню-то не запер?»

Тогда-то мне вопрос вообще показался странным: как это можно запереть деревню? Сейчас, конечно же, понимаю, что не только в прямом смысле хотелось запереть Бусыгино этой старушке (на ночь деревни действительно «запирались» – либо ворота на въезде-выезде были, либо обычные жерди преграждали дорогу у околицы): она переживала, что разъехались жители, жизнь замерла… Папа, бесконечно влюблённый в свою малую родину, ничего тогда не ответил, но я видела, как изменилось его настроение. Мне показалось, что они стояли напротив друг друга с одинаковым чувством вины перед родной деревней: не заперли, не уберегли.

Сегодня с уверенностью можно сказать: феномен деревни – абсолютно ничем не заменимое явление. Трудно жить на селе? Безусловно. Но ведь и в городе жизнь далеко не сахарная. Нет в деревне театра? Зато есть небо – до самого горизонта! Есть закаты и восходы! Есть звёзды на небе (в городе мы их не видим).

Когда я, уже работая в Кирове, начала ходить в походы со своими учениками, первый наш поход бы, конечно же, по Яранскому району. Тогда участники похода – впервые! – увидели, как восходит солнце (палатки стояли у Танаково), как туман бежит по утреннему лугу. Мы считали с ними, сколько красок у рассвета: жёлтый, розовый, фиолетовый, нежно-голубой, золотой…

В деревне Танаково с момента её основания и до тех пор, пока она не осиротела, в Ильин день отмечался престольный праздник. Так случилось, что мы оказались там как раз в Ильин день. Около десятка бабушек и дедушек пришли на свидание со своей покинутой родиной – вспомнить былое, посидеть под берёзами, где стояли когда-то их дома. Сам этот факт очень трогателен. На правах хозяев пожилые люди пригласили нас с ребятами к своему столу, угостили нехитрым обедом: домашней выпечкой, соленьями-вареньями. А сколько песен они нам напели! Я бережно храню плёнку с этими записями. Сколько дорогих воспоминаний было услышано.

Деревня, село – это когда всё у всех на виду. Это когда сенокос – всем миром, когда утро начинается с лёгкого постукивания сельского бригадира именно в твоё (а не родителей) окно, когда Юрий Степанович тебе, как взрослому, говорит: «Серёжа, сегодня работаешь на лошади», «Юра, грузить сено на волокуши», «Галя, грабли бери – сено ворочать будешь»; когда уборка картофеля – и взрослые, и дети рядом; когда ночью работаешь на зернотоке, вдыхая на всю жизнь запомнившийся запах тёплого зерна, а дядя Степан говорит: «Вот этот бункер налопатите – к шамаёнкам (ухажёрам. – Г.Б.) отпущу».

Нас, ребятишек, воспитывало, кажется, всё взрослое население Рождественского и его окрестностей. Воспитывать – это ведь не назидать, а пример подавать. Мы видели, как трудились старшие, – и нам радостно было трудиться рядом с ними. Мы слышали, как взрослые пели народные песни, – и приходило понимание, что действительно песня – душа народа.

Сегодня мы говорим, что шкала ценностей изменилась. И часто – не в лучшую сторону. Целые исследовательские институты, чиновники от педагогики ломают головы над вопросом, какие ещё нужно провести реформы в школе, какие ещё добрые, проверенные традиции нужно упразднить и какие инновации внедрить, чтобы сформировать у современных мальчишек и девчонок правильный набор ценностей. Создаются новые – искусственные – теории, тогда как практикам давно известно: труд станет ценностью лишь тогда, когда ребёнок с детства приобщён к труду, результат которого он видит; понимание ценности песни придёт тогда, когда в десятилетнем возрасте ребёнок поёт, а не изучает на уроках лишь теорию музыки, когда у него, пятиклассника, душа поёт.

Однажды зимой я, студентка, сдав зимнюю сессию, шла в Рождественское от опытнопольского перекрёстка пешком. Берёзы, растущие справа и слева вдоль дороги, сверкали инеем на фоне чистейшего голубого неба. Прямо на дороге, на белом-белом снегу, отдыхала стайка снегирей. И это было так сказочно красиво – в прямом смысле до слёз. Я тогда не понимала, отчего я плакала. Сейчас понимаю: тому, кто вырос на просторе, на воле, серо и тесно в городе, где не видно неба, где нет снегирей на снегу. Мы привыкаем к шуму и суете города, к серости и однообразию, но, встретившись с красотой и чистотой мира, душа наша пробуждается, и возникает чувство, что мы себя обделили чем-то. Есть ценности выше материальных: внутренний покой, радость, которая обретается наедине с природой, которую ощущаешь, выполняя какую-то физическую работу: обкосив участок, посадив аллею деревьев, облагородив клумбу, очистив дорожки от снега. Деревенское детство давало нам нечто такое, чего никак не может дать город, тем более современный перенаселённый город.

Работала деревня. Веселилась по праздникам. Плакала, получая похоронки в годы войны. Звенели наковальни от ударов молотов, журчала вода, вращая мельничные жернова, и много было работы у мельников. Радовалась земля заботе крестьянских рук. А сегодня земля молчит. Валентин Распутин утверждал, что разрушение малой родины «приводит к духовному и физическому разрушению человека». В конце одной из своих книг («Пожар») писатель вопрошает: «Что ты есть, молчаливая наша земля, доколе ты молчишь? И разве молчишь ты?»

Нет, не молчит родная земля наша. С упрёком и надеждой смотрит на нас разрушенный древний храм во имя Рождества Богородицы. С упрёком и надеждой смотрит на нас разрушенная школа – одна из первых школ Кировской области, основанная ещё в 1877 году. С упрёком и надеждой смотрят на нас заросшие луга и поля.

Жить с верой и без злобы в сердце

Хорошо, когда человек, встречая трудности (иногда падая духом, иногда совершенно отчаявшись), имеет точку опоры: она помогает ему в этих сложных отношениях с миром. Такой точкой опоры может стать вера: человек, её имеющий, прочно стоит на земле. Откуда берётся вера в человеке? Она нежно лелеется родителями, воспитанием.

Судьба последней династии богородицких священников трагична и поучительна: они умели любить, были замечательными родителями, воспитателями, стойко переносили гибель родных людей, при этом не полня сердца злобой. Вера спасала их. Они учили и своих детей жить с верой.

Некоторые из них служили по несколько десятков лет в церкви села Шошма (Рождественское). Так, о. Василий Добрынин в храме служил с 1827 года более сорока лет, о. Владимир Сырнев направлен в село Шошминское (Рождественское) с архипастырского благословения в 1888 году и служил в храме вплоть до 30-х годов XX века. Другие погибали в лагерях (Михаил Николаевич Селивановский). Пётр Владимирович Сырнев, настоятель храма, был приговорён к высшей мере наказания. В 1937 году от сердечного приступа скончался последний священник церкви Рождества Богородицы – о. Никанор Шерстенников.

Что было смыслом жизни и смыслом служения отца Никанора? В семейном архиве Сырневых-Шерстенниковых хранится рукопись проповеди о. Никанора. Даже ничего не зная об авторе, листая пожелтевшие страницы, невозможно не ощутить его боль и тревогу за людей.

 Из проповеди о. Никанора «О пастырстве»:

«Приемлющий вас, Меня приемлет, отметающийся же от вас, от Меня отметается» (Ин. 13, 20). Так говорил Христос, когда посылал апостолов на великое служение людям. И мир, как известно, неодинаково встретил их… Но апостолы всегда оставались твёрдыми своему высокому призванию и, не смущаясь ничем, сердечно проповедовали слово Божие. Поступая так, они дали образец и нам, пастырям Церкви, с твёрдостью, любовью проповедовать слово Божие, невзирая на те трудности, лишения, насмешки, каковые и ныне приходится переносить служителю Святых Тайн – священнику…

Люди обыкновенно считают священство служением маловажным, обыкновенным, но оно дорого ценится Христом. Только священник может, и то приблизительно, понять и уяснить трудность пастырского служения. Можно определённо сказать, что пастырство – мученическое, трудное. Пастырь – светильник, поставленный на подсвечнике, чтобы светить всем, живущим вокруг него. Поставленный впереди других, он, пастырь, должен оказывать доброе влияние на пасомых и увлекать их за собою … поэтому должен быть исключительно внимателен к себе, своему поведению, чистоте своей жизни… За каждым шагом пастыря следят, каждый грех его взвешивают “тройным весом”. Что с лёгкой душой делают другие, то не может делать он; что извиняет мир другим, за то строго осуждает он его. “Душа священника, – говорит св. Иоанн Златоуст, – ничем не разнится от корабля, обуреваемого волнами, – со всех сторон она уязвляется от друзей и от врагов, от своих и от чужих”.

Трудно пастырю ещё и потому, что часто не видит он успеха в своих великих и святых делах. Как часто приходится пастырю быть как бы заброшенным в пустыни, одиноким, покинутым, без помощников, без сочувствия. Нелегко пастырство и по свойству пастырского труда. Он, пастырь, никогда не может принадлежать самому себе: в любой час ночи и в холод, и в дождь его могут увести из дома. От умирающего ребёнка своего, от жены он должен уходить к чужим…

Но эти трудности внешнего характера, над всеми этими трудностями стоит ещё великая ответственность за души пасомых… Священник должен на будущем суде привести целым стадо своё и сказать Судье Богу: “Вот я и дети мои, каких Ты мне дал”. И тяжёл будет ответ за каждую пропавшую овцу. Пастырь так сливает свою жизнь с жизнью паствы, что все недостатки, все грехи их он считает своими собственными, как доказывающие его недостаточную ревность, отсутствие в нём мудрости и святости.

И случается, люди чувствуют это влияние пастыря, подчиняются ему, но большинство… большинство обыкновенно смотрит на священника другими глазами, видит в нём просто требоисполнителя, завидуют нему, осуждают его; и если уж случится сделать пастырю худое, слава о нём худая пронесётся так далеко…

Скажите по совести, обличители и судьи священников, знаете ли вы о том сокрушении сердца, о плаче священника, который он изливает перед престолом Божиим о своём падении, о своих грехах, о своих недостатках? На коленях, в слезах повергается он перед Богом, умоляя о помиловании; и Бог по всепрощающей любви Своей подаёт ему отпущение… Измените своё отношение к священникам; знайте, что и он мучается и болеет душой за себя, за тебя, за всех нас. Его крест и так тяжёл. Забудьте нас, слабых, немощных, недостойных и грешных, но твёрдо помните и не забывайте, что милосердный Господь нашими руками вершит ваше спасение.

Молитесь о своём пастыре, ибо священник жив и силён молитвой о нём паствы. И пастырь, видя такое доброе отношение к себе, найдёт и силы, и крепость, и ревность потрудиться для славы Божией и привести к Богу своих духовных детей».

 (К публикации «Мечта Учителя», рубрика «Воспитание»)

← Предыдущая публикация     Следующая публикация →
Оглавление выпуска