Картинки приходской жизни

Священник Николай Толстиков

КРЕСТИНЫ

Меня, по рассказам родни, крестили в деревенской избе. На дворе зима, в горнице колотун – не вспотеешь. С жаркой печной лежанки ребятёнка сняли, разболокли и в купель, обыкновенный металлический таз, обмакнули – ори не ори! Ничего, на печке потом отогрелся, даже первые слова залепетал.

У родителей я был поздним ребёнком, вдобавок, видно, и заморышем. Раз решили срочно окрестить, не дожидаясь подходящих времён. А тамошние времена были хрущёвскими – с угрозой продемонстрировать последнего в стране попа по телевизору и с крепкой, имеющей далёкие последствия на работе выволочкой на парткоме или профкоме за религиозность.

На окраине городка таился на погосте безголосый, но незакрытый храм; родители не рискнули туда своё чадо нести, памятуя печальную историю, приключившуюся с соседкой. Та труждалась уборщицей в горсовете и тоже надумала своё болезное чадо окрестить, но в храме, в дальнем углу области. Думала, что никто не узнает: народ кругом незнакомый. Не тут-то было! Сразу соответствующее сообщение куда надо понеслось. Бедную тётку за ушко и на проработку – а она ещё и партейная! Хорошим для неё эта история не кончилась.

Рисковал, как подпольщик, и неведомый мне собрат-священник: мог бы и места лишиться запросто. Но всё, не без Божьего Промысла, обошлось…

Спустя годы решился окрестить своих четверых отпрысков старший брат. Привёл всех в местный храм, где и совершилось Таинство.

Не минуло и недели, как потянули брата в горсовет на заседание комиссии – начальника обязали забрать его с рабочего места и чуть ли не за руку привести.

Члены комиссии, пожилые партийцы-атеисты, взирали на бедолагу с негодованием: «Как ты, такой-сякой, немытый-немазаный, посмел своих школяров и детсадовцев в церкву затащить да окрестить! Строим же коммунизм, а ты ударился в очаг мракобесия, тёмный ты человек! Заслуживаешь ты сурового наказания…»

Брат, простой тракторист, смирный мужичок, пряча руки с въевшимся навечно в кожу мазутом, стоял с понурым видом провинившегося школьника. А тут вдруг усмехнулся дерзко и весело:

– Дальше лесозаготовок меня всё равно не пошлёте! Сами, что ли, пойдёте и лесины трелевать будете? То-то!

Так и заткнулась комиссия.

ОТСТУПНИК

Дед тот был, как бы сейчас сказали, из пенсионерской группы «народных мстителей». Это те, кто на пенсию успел едва выскочить, – и пошла писать губерния во всякие инстанции, а пуще в районную газету на всех и вся. Витал слушок, что жители села со своим «селькором» не все здоровались: досадил он им, видать, основательно. Соринку в чужом глазу всегда хорошо заметно, не бревно в своём.

Редакция газеты затеяла слёт рабочих и сельских корреспондентов, проще говоря – внештатников. И меня, восьмиклассника, автора первых робких заметок, не забыли пригласить. В зале собралось десятка три человек; я был самым юным, и посадили меня на стулике рядом с серьёзного вида стариканом, деловито пышные усы разглаживавшим.

Выступала какая-то бабушенция, наверное старой закалки комсомолка и атеистка, призывала активнее бороться с происками служителей культа и всякими там религиозными предрассудками.

Следом слово предоставили моему соседу – деду. Тот, распушивая усы, неторопливо взошёл на трибуну и заявил:

– Я ведь по молодости в церкву захаживал, свечки ставил и лоб крестил!

Время сугубо атеистическое – в зале если кто не ахнул, то набычился осуждающе: дескать, какой ты тёмный был человек!

– Но и резко перестал! – выдержав значимую паузу, лукаво вывернулся дед. – Как же коммунизм-то строить?

И кто-то в зале тут же облегчённо вздохнул: надо же, одумался вовремя!

О чём дальше ораторствовал старик, я уже точно не помню: вроде он осуждал кого-то…

Лет с того слёта минуло много. Слышал я, что этот «селькор» даже сук подрубил, на котором сидел: накатал начальству кляузу на заехавших на чаёк литсотрудников из районной газеты – якобы те к чаю кое-что покрепче потребовали.

Подумалось: «Эх, дед, лучше бы ты тогда, в своё время, в храм не переставал ходить! Глядишь, и односельчане с тобой бы здоровались, и с обидою бы не косились. И рука бы не подымалась кляузы строчить…»

А на том слёте я с изумлением смотрел на отпыхивающегося после своей речуги старого отступника и не думал ещё, что стану священником.

ВМЕСТЕ СО ХРИСТОМ

Барак-времянка, срубленный из бруса, загорелся, когда настоятель пустыньки с немногими трудниками были в храме на вечерней службе. Хватились поздно – полыхало костром, так что и тушить уже нечего было. И трапезная, и ночлежка сгорели разом от неисправной печи.

Трудники погоревали-посетовали, но не ночевать же под открытым небом! – разбрелись восвояси до лучших времён, пока новое пристанище построить удастся.

Остался один настоятель, иеромонах Александр. При храме. И денно и нощно. Сам – в чём только душа держится, но зато дух силён!

Слава Богу, что храм уцелел в богоборческие времена. Монастырскую кирпичную ограду колхозники когда-то разобрали на коровник; братский корпус с провалившейся крышей угрюмо чернел провалами окон. Помещение же храма трудники подремонтировали, подготовили для богослужения.

Заезжали в святое место паломники. Однажды прибыл целый автобус со школьниками. Детдомовцы доброму слову рады, но и за словом в карман не полезут. Отец Александр увлечённо рассказывал им о Христе, когда один из школьников перебил его вопросом:

– А вы сами-то Бога видели?

– Он Сам ко мне пришёл и позвал за Собой! – ответил иеромонах. – Я ведь спортсмен, физкультурник тот ещё был. А после травмы простым физруком пришлось работать. Семьи нет, один. И раз услышал то ли в полусне, то ли в полуяви: «Иди-ка ты, раб Божий, в монастырь!» Собрался и пошёл пешим с одного края епархии на другой – единственный монастырь тогда открыт был. Пока добирался, обутка развалилась. Шофёры с попуток предлагали подвезти – нет, своим ходом доберусь! А в обители – послушания, потом постриг. И вот Господней волей пустыньку здешнюю восстанавливать я направлен!

– Как вы тут один будете жить? – руководитель ребятишек, немолодая женщина, перевела зябко взгляд на обгоревший остов времянки. – Зима скоро.

– Из храма куда я пойду? – улыбнулся светло отец Александр. – Со Христом здесь и буду!

ЛЕПТА

Нашей общине храм для восстановления приходилось отвоёвывать постепенно, но и чуть ли не с боем.

Предприниматель, арендовавший помещение храма, держал здесь магазин всякой всячины и «жилплощадью» делился неохотно. Поначалу староста наш униженно просил его дозволить отслужить молебен только у стены храма, потом нам удалось отвоевать и помещение под богослужение.

Борьба велась не только внутри храма, но и снаружи. Вся территория около него была до того завалена каким-то хламом, что чёрт и тот ногу сломит. Вдобавок обнесена была высоченным сплошным железным забором с замкнутыми денно и нощно воротами.

Но для нашей прихожанки Натальи такая преграда – не препятствие. Наташа по работе и призванию цветовод. Разве она могла стерпеть бардак возле храма?!

Чуть свет появлялась Наташа возле запертых ворот и худенькой фигуркой умудрялась, как ящерка, пролезть в узкую щель под ними. В утренней прохладе расчищала от мусора пятачок и, перекопав землю прихваченной с собою лопатой, высаживала цветочную рассаду, сеяла семена. И обратно таким же макаром возвращалась на улицу – на работу пора.

Каково же было удивление прихожан, когда на праздник Пресвятой Троицы на клумбах пышно расцвели цветы! Да и храм к той поре был наш.

Хорошо, когда в делание для Бога каждый свою лепту вносит.

«ПРОРИЦАТЕЛЬ» ПОНЕВОЛЕ

С началом Великого поста начались и искушения.

Лопнула единственная батарея отопления в алтаре. Храм изначально был летним, и в безбожное советское время его использовали под холодный склад. Отопление проводили шабашники на скорую руку: дышавшее на ладан, оно долго не продержалось. Хоть и февраль на дворе, но, как нарочно, хватил мороз, и залившая деревянный пол в алтаре вода поутру превратилась в каток – впору коньки надевать.

Службу не отменишь – собрались прихожане, ждут.

Протоиерей Серафим, старец бывалый и предусмотрительный, пришёл в валенках, да и по-стариковски всегда тепло он одет.

Страх взглянуть было на юного алтарника Васю, первокурсника духовного училища. Мальчик из интеллигентной семьи, ко всяким казусам не особо привычный. В лёгком свитерке и в ботиночках, дрожит, только что не приплясывает возле пономарки с кадилом.

Наш завхоз откопал где-то старый масляный электрообогреватель, но разогревал он только себя, и то чуть-чуть. Однако он всё же был и Васино спасение: нагреет парень на обогревателе полотенце и потом укутывает им руки, зябко передёргивая плечами и ожидая, пока кадило подавать не понадобится.

– Скоро ли отремонтируют отопление? – вопрошает Вася с надеждой, выбивая дробь зубами.

– Не скоро. Там всю систему переделывать надо.

Кокова носа у студента катастрофически посинела. Надо срочно алтарника подбодрить!

– Терпи, Вася, во славу Божью служим! Переживи эту поморозню – и священником, и настоятелем храма, и протоиереем будешь!

– Грешно смеяться, отец диакон! – Васин голосок едва слышен…

Минуло немало лет с той памятной постовой службы – и что? Стал бывший студиоз тем, кем ему быть предсказал автор сих строк. Так вот поневоле и прослывёшь «прорицателем»…

СЛУЖИВЫЙ

Отец Федот – из прапорщиков, низкий, коренастый, даже какой-то квадратный – в узкие щёлочки плутоватые глазки свои щурит.

Из армии его вытурили – не дали дослужить всего пару лет положенного срока. Бахвалится, что по особой причине: тогда ещё, в конце восьмидесятых, замполит на построении сорвал нательный крестик с шеи солдата, а Федот заступился за беднягу. Короче, оказался Федот в доме у стареньких родителей, в деревеньке возле стен монастыря. Тихую обитель, бывшую полузаброшенным музеем под открытым небом, стали восстанавливать, потребовались трудники. Федот и оказался тут кстати. Плотничать его ещё в детстве тятька научил.

Потом забрали Федота в алтарь храма прислуживать, кадило подавать.

– Веруешь? – спросил игумен у перепачканного сажей Федота.

– Верую! – ответствовал тот.

– И слава Богу!

Самоучкой – где подскажут, а где и подопнут – продвигался Федот в попы. В самом начале девяностых востребованной стала эта профессия, позарез кадры понадобились. А как их сразу накуёшь, когда вокруг напичканные советским мусором головушки? У кого хоть чуть-чуть просветление в мозгах образовалось, как у Федота, тому и рады…

В Церкви, как и в армии, единоначалие – Федоту к этому не привыкать. Тут он в своей тарелке. Нет-нет да и выскакивало из него прежнее – прапорщицкое, командирское. Бывало, служит панихиду. А какая старушонка глухая не расслышит, как прочитали с поданной бумажки родные ей имена – с соседкой ли заболтается или ещё что, – затеребит настойчиво отца Федота за край фелони: уж не поленился ли, батюшко, моих помянуть?

– Так! – сгребёт за ошерок старую глухню Федот. И отработанным командным голосом огласит ей на ухо весь список: – Слышала?!

– Ой, батюшко, чай не глухая я! – еле отпыхается со страху старушонка.

Отец Федот развернётся к остальным и с угрозливыми нотками в голосе вопросит:

– Кто ещё не слышал?!

Все попятятся…

В определённые моменты на литургии все молящиеся в храме должны становиться на колени. Но бывает так, что просто находящихся людей и случайно сюда забежавших куда как больше, чем богомольцев: стоят, глазеют, а то и громко болтают.

Отец Федот строг – тут вам не музей: выглянет, топорщась бородищей, из алтаря и рявкнет, как на солдат на плацу, притом для пущей убедительности сжимая кулак:

– А ну-ка все на колени!

И бухались дружно. Даже доски деревянного пола вздрагивали.

На солдафонские повадки отца Федота никто особо не обижался: что взять, коли человек по жизни служивый!

НА ДРУГОМ БЕРЕГУ

Ещё едва-едва пробуждалось тогда весеннее утро.

Иду пешочком в свой храм к ранней воскресной литургии. Время майское, а погода в этом високосном году преподнесла сюрприз: холодина, даже снежок лёгкий сыплет.

В такую пору изредка пронесётся по улице легковушка, а прохожих и вообще не встретишь. Сегодня добираюсь более кратким путём – вдоль речного берега. Много не разгуляешься. И – глянь! – впереди меня присыпанная снежной крупой, неуклюже, по-стариковски опираясь на длинную палку, наподобие посоха, движется чья-то фигура. Оборачивается ко мне, видимо заслышав шаги. В тёплой пальтухе с поднятым воротником, в надвинутой по самые брови шапке. Да это отец Елисей, старейший священник в городе! Что-то давно его не было видно.

– Вот бреду, собрат, к храму! – вздыхает батюшка. – Ногу зимой сломал, но срослась кость, слава Богу, не обезножел.

Знаю, длинноват и извилист отсюда крюк до храма, где служит отец Елисей, на другом берегу храм, и добраться до него можно только через мост, до которого ой как не близко! С сомнением смотрю на поступь батюшки: с такой скоростью за полдня не дойти…

– А я как из дому на наш берег выйду – и вот он, храм, прямо передо мной за рекою. Стою и молюсь каждое утро. Так на ноги и встал, с Божией помощью!

УТЕШЕНИЕ

Бабушка Анна Петровна, божий одуванчик, никак не хочет отдавать своё послушание другим прихожанкам. Считает, что это дело ей по силам. Хотя выйдет она после службы из храма на паперть, и того гляди её ветром, будто невесомую пушинку, сдует.

Послушание у Анны Петровны ответственное – смотреть за лампадками в храме, подливать вовремя маслица и следить, чтобы огоньки не погасли.

Другая бабулька, помоложе, Анне Петровне завидует и сетует настоятелю:

– Я бы её достойно заменила! Полуслепая она, руки у неё трясутся. Сколько масла мимо лампадок прольёт – растрата одна!

Но батюшка рассуждает мудро:

– Не за горами время, когда сама такой же станешь! И кто-то начнёт проситься тебя заменить. Не обидно будет? Ты уж лучше за ней, Анной Петровной, упавшие масляные капельки подотри и, где какой огонёчек лампадный она пропустит, затепли своею рукой. И сестре твоей во Христе радость, что ещё помощь её храму нужна, и тебе в утешение, во славу Божью делаешь!

СУББОТНИК

У одной нашей прихожанки, школьной учительницы, пьяный лихач сбил на пешеходном переходе любимую ученицу. Основательно досталось девчонке – без памяти в реанимацию увезли. Расстроенной учительнице кто-то из батюшек посоветовал поехать в дальний монастырь и помолиться о здравии. Как раз туда собиралась группа паломников. Намечен был выезд на субботу, место в транспорте забронировано, пожертвование на дорожку уплачено.

Пора бы уже в путь тронуться, а тут в школе объявили субботник. Учительница наша прежнего советского воспитания, когда-то была примерной пионеркой, потом комсомолкой… Как же это день «безвозмездного труда» без уважительной причины пропустить?! Вдобавок ещё и от начальства ведь нагорит. Стоит она, бедная, возле автобуса, который вот-вот отправится, паломники приветливо из окошек ей улыбаются. А ей бы в школу на субботник стремглав бежать надо.

Вздохнула, представив лежащую без сознания на больничной койке ученицу, и… забралась-таки в автобус. Есть же причина!

В монастырских храмах паломники помолились, оставили записочки, затеплили свечечки перед образами. А потом им предложили потрудиться на подворье во славу Божию.

«Вот и тебе субботник!» – успокоенно думала наша преподавательница, сгребая граблями листья в кучи под аллеей вековых лип.

От начальства ей не нагорело, а главное – после молитв ученица на поправку пошла.

ЖЕРТВА ПИАРА

Иннокентий – старый партийный журналюга: не один десяток лет до пенсии в газетах оттрубил. Под старость ему возжелалось и в писатели выйти. По прежним знакомствам и связям нашёл спонсоров, подсобили они ему несколько книжек очерков издать. Но книжки эти нарасхват не пошли: пылились в дальних углах в книжных магазинах да дома громоздились под кроватью в нераспечатанных пачках. Безвестность – хуже всего!

Кто-то ушлый подсоветовал Кеше: иди в церковь, кем-нибудь да возьмут, зато какой пиар будет! Был атеист, стал богомолец!

– По жизни-то я авантюрист! – всегда заявлял Кеша.

И верно, оказался он в церкви. В восстанавливаемом храме любой паре рабочих рук рады. Кирпичи класть или брёвна таскать Иннокентию было не под силу, а вот прислуживать батюшке в алтаре он смог вполне, тем более благословили его облачиться в красивый стихарь и во время богослужения важно расхаживать с большущей диаконской свечой.

Летом уехал в отпуск настоятель, Кеша почувствовал себя вроде бы за главного. Как раз он заканчивал рукопись книги об одном известном дореволюционном промышленнике и меценате. Теперь бы денег на издание найти. И ведь недаром же Иннокентий себя по жизни авантюристом именовал…

На заброшенном погосте возле купеческого памятника он прибрался, разослал приглашения на панихиду местным денежным мешкам. И когда кое-кто из них клюнул, Кеша обрядился в стихарь, разжёг кадило и деловито забубнил под нос что-то непонятное самому себе из раскрытого Требника. Потом, под жужжание видеокамер, яростно размахивая густо дымящим кадилом, пошёл вокруг ограды.

Денег на издание книги Иннокентий тогда наверняка насобирал – пожертвовали ему. И дело вроде бы хорошее совершил: помянул земляка-мецената. Но вот только возмущался вернувшийся из отпуска настоятель и наложил на Кешу строгую епитимью.

ПАСХА ТАИНСТВЕННАЯ

Молодой таксист, подъезжая к концу маршрута – маленькому, скрытому под сенью вековых деревьев городку – всё чаще, делая вид, что слепнет от света фар встречных машин, искоса поглядывал на своего пассажира – сухонького, сутуловатого старичка, одетого не по сезону: в тёплом пальто, в толстом шарфе, замотанном вокруг шеи, в надвинутой на самые глаза большой коричневой кепке «под фуражку».

Выехав из Вологды, старик весь как-то напрягся и всю дорогу не проронил ни единого слова, а всё смотрел вперёд, будто эти километры до городка хотел одолеть одним махом. Привыкнув к обычно болтливым пассажирам, водитель удивлялся этому молчанию. Увидев окраинные пятиэтажки, парень устало зевнул:

– Приехали…

– Да, да!.. – поспешно пробормотал старик и провёл платочком по глазам, будто смахнул выступившие слёзы. Водителю почему-то запомнилось его лицо с бледными впалыми щеками и внимательный взгляд добрых глаз.

В сумрачном городке было тихо и пустынно в ночной час: ни гуляющая парочка, ни торопливый прохожий не попадались навстречу.

Свежий ветер отогнал тучу (старик плотнее закутался подбородком в тёплый шарф), и месяц осветил мокрый асфальт дороги, лунные отблески замерцали в окнах бывших купеческих особняков с железными воротами магазинов внизу по фасаду. От воздуха с терпким запахом сосновой смолы у старика зашлась голова. Сюда, на свою родину, он приезжал каждой весной.

Перекрёсток напротив городского сада. Старик, переводя дух и чувствуя, как неистово колотится в груди сердце, направился к зданию, белеющему стенами в глубине парка. При тусклом свете уличного фонаря здание выглядело несуразно: плоская крыша, высокие окна, арками. Всё равно узнавался Божий храм, лишённый куполов, колокольни и с вывеской огромными буквами над входом: «Дом культуры».

Отец когда-то поведал ему, что дед служил последним священником в этом храме и закончил дни свои в безвестном расстрельном рву. Отец тщательно скрывал прошлое семьи и только перед тем, как предстать перед Господом, сознался сыну, из какого они рода-племени. Каялся, что боялся об этом раньше сказать.

Теперь вот и сын дожил до старческих седин, за плечами оставалась жизнь со своими печалями, радостями и испытаниями, даже с уверенностью, что перед партийным билетом отворятся любые двери. Ан нет, оказалось!

В одинокой старости неудержимо потянуло к этому храму, и каждую Пасху он бывал здесь. В полной тишине, прикасаясь пальцами к стенам, старик обходил собор кругом, шепча пасхальный тропарь. Было и с кем похристосоваться. Сторож, его ровесник, выходил из темноты парка и приветствовал:

– Христос воскресе!

– Воистину воскресе!

Со старинным фонарём «Летучая мышь» старики устраивали свой крестный ход…

Но нагрянули и искушения. В соседнем селе, в нескольких километрах, в чудом сохранившемся храме-музее правили священники Пасхальную службу, а чтобы не сбегала «несознательная» молодёжь на ночной крестный ход, в этом бывшем городском соборе работники культуры с позволения властей устраивали до четырёх утра танцульки. Малолетки бурно резвились под «буги-вуги», никакие дружинники с красными повязками на рукавах к ним не привязывались, зато неукоснительно отлавливался непослушный молодняк возле храма в соседнем селе.

Старику было горько и больно, притулившись на лавочке в дальнем углу парка, слышать и пережидать дикий ор и грохот музыки, доносившиеся из окон храма.

Уже вовсю занимался солнечный восход, когда сторож наконец запирал опустевшую «танцплощадку» и говорил:

– Обойдём крестным ходом храм, похристосуемся! Верить надо, что и здесь то время настанет…

Старик и ехал сюда на каждую Пасху с трепетом и надеждой в душе. И с верой в то, что откроются врата собора и зазвучат в нём пасхальные песнопения…

ПОЛКОВНИК

Первая Пасха в восстанавливаемом храме. На ночную службу и на крестный ход придут пока немногочисленные богомольцы из окрестных домов. Большим числом могут забрести любопытные зеваки, кто и под хмельком, зашумят.

В прежние, богоборческие, времена милиция вкупе с дружинниками дежурила возле храмов, чтобы отгонять неразумную, в понимании партийных товарищей, молодёжь. Но и теперь от полицейских патрулей на ночной службе не отказываются: мало ли что, да и времечко на дворе не самое спокойное.

Настоятель был новоначальный: подзабыл позвонить куда надо, а когда спохватился, было уже поздно. Полицейские патрули по всем храмам города уже распределены, хоть службу на утро переноси. Вот искушение! Кто-то из прихожан посоветовал обратиться за помощью к местным казакам. Ответил сам атаман и вначале не обнадёжил:

– У меня тоже казачки все при службе! Хотя… есть ещё один, но зато целого подразделения стоит! Ждите, придёт!

К полунощнице, сняв фуражку и перекрестившись, в храм зашёл казак, да не простой – с тремя большими звёздами на погонах. На груди, на мундире – наградные планки. На висках – щедрая седина. Но усы подкручены молодцевато. Высокий, статный. Приложившись к иконе, отошёл в сторонку – прихожанки помоложе с любопытством заоглядывались.

Крестный ход прошёл как надо, без происшествий. Казак не спеша вышагивал сбоку от шествия богомольцев. Когда какая-то запьянцовская компания из забредших зевак загомонила, он приостановился и строго взглянул в их сторону. Там трусливо затихли.

Праздничную службу казак отстоял до конца. Похристосовался трижды с бабушкой-смотрительницей и благочестиво удалился с чувством выполненного долга, даже на праздничную трапезу не напросился.

Настоящий полковник!

ВОЛЯ БОЖИЯ

Наш прихожанин Василий, немолодой уже мужичок, переживал, и не на шутку:

– У меня на Пасху выпадает ночная смена на работе! Беда прямо!

В храме недавно, после без малого столетнего перерыва, возобновились богослужения. Здание храма ещё восстанавливать надо, и Василий был одним из первых помощников. Ночная Пасхальная служба – первая. Закручинишься тут на его месте, обидно. Но что поделаешь? На всё воля Божья!

Уже служили полунощницу, готовясь к крестному ходу, когда в алтарь заглянул Василий. Взял у батюшки благословение на стихарь, облачился – и скорее в руки хоругвь: без нескольких минут вот-вот из храма выходить на начало утрени. От радости сияет – в алтаре даже светлее стало.

– Да атеист ярый у нас есть на работе, – объясняет. – Из всех сотрудников один согласился меня заменить, выручил христианина! Истинно верно: на всё воля Божья!

← Предыдущая публикация     Следующая публикация →
Оглавление выпуска