О христианских истоках творчества Ольги Берггольц, оставшейся в истории голосом блокадного Ленинграда, написано немало, в том числе и в нашей газете. Но сейчас, в год 115-летия со дня её рождения, хотелось бы больше рассказать о её судьбе. Рассказать историю веры, безверия, мучительного возвращения веры, которая закончилась, быть может, уже не в этом мире. Горячо верующая девочка оставляет Бога под влиянием революционных надежд, желания обрести то, что ей кажется свободой. А затем – разочарование, распутье…

Ольга Бергггольц

Революция действительно создала нового человека, но не того, которого планировали большевики, а исстрадавшегося и многое в себе понявшего. К Богу так или иначе возвращались многие, хотя далеко не всегда воцерковлялись, а порой лишь вели с Ним нескончаемый, никому не слышный диалог. Лишь в день возвращения и победы Спасителя станет ясно, кто был Христов. Быть может, окажется среди них и Ольга Берггольц.

 А я вам говорю, что нет
напрасно прожитых мной лет,
ненужно пройденных путей,
впустую слышанных вестей.
Нет невоспринятых миров,
нет мнимо розданных даров,
любви напрасной тоже нет,
любви обманутой, больной, –
её нетленно-чистый свет
всегда во мне,
всегда со мной.
И никогда не поздно снова
начать всю жизнь,
начать весь путь,
и так, чтоб в прошлом бы – ни слова,
ни стона бы не зачеркнуть.

* * *

Она родилась в Петербурге, в семье военного хирурга Фёдора Христофоровича Берггольца, ученика Николая Бурденко и участника Первой мировой. Родом он был из Риги и происхождение имел русско-латышское. Мать, Мария Тимофеевна Грустилина, была уроженкой Рязанщины. Родитель её перебрался в столицу, чтоб открыть там пивную. В общем, несмотря на фамилию, Ольга Берггольц была русской и ни с каким другим народом себя не ассоциировала. Детство было счастливым, в окружении любящих родных и служанок. Стихи начала писать в шесть лет, то есть в 1916-м.

Мария Берггольц с дочками – Ольгой (внизу) и Марией

Один и тот же сон снился ей много лет. В 1918-м мать увезла их с сестрой Мусей-Марией из голодающего Петрограда в Углич. Какое-то время пытались пристроиться то в одном, то в другом месте, пока не нашли постоянное пристанище в келье Богоявленского девичьего монастыря. Их корпус стоял в конце монастырской стены, над глубоким, притаившимся под огромными липами прудом. В школу ходили по тёмному коридору в толстой каменной стене, так как она располагалась там же – в обители, напротив высокого собора с пятью синими главами, усыпанными крупными золотыми звёздами.

Ольга Берггольц рассказывала: «Мне снилось: я попала в Углич и иду по длинной, широкой, заросшей мелкой зелёной травкой улице; и иду я не то на раннем рассвете, когда сумрак переходит в свет, не то поздним, но светлым вечером… а вдали мерцает и светится белая громада собора. Мне обязательно нужно дойти до него, потому что за ним – наша школа и садик, а в садике похлопывают и шумят всеми своими круглыми, как бы жестяными, звонкими листиками огромные липы, и я знаю, что когда дойду до собора, до лип – наступит удивительное, мгновенное, полное счастье. И я кружу по странно сумеречным улицам, а собор всё ближе, всё ярче, и всё нарастает и нарастает во мне предчувствие счастья, всё сильнее дрожит и трепещет внутри что-то прекрасное, сверкающее, почти режущее, и всё ближе собор, и вдруг – конец: просыпаюсь! Так и не удалось мне за долгие-долгие годы дойти во сне до “своего собора”».

Этот сон, описанный в автобиографической повести «Дневные звёзды», был, конечно, совершенно не случаен. Что бы ни творила она со своей жизнью, приходило время сна, и душа Ольги вновь отправлялась к храму.

* * *

Пребывание в Угличе закончилось с возвращением отца. Сказать, что он воевал в Красной Армии, было бы, конечно, неверно. Он занимался там тем, что и всегда: оперировал, лечил. Однажды утром Ольга увидела военного, стоявшего посреди кельи. Шинель нараспашку, в правой руке мешок, левой он обнимает маму девочки, успокаивая негромко: «Ну, ничего, ничего…»

«Невероятная догадка озарила меня.

– Муська, – закричала я, – вставай! Война кончилась! Папа приехал!

Тут папа обернулся, шагнул к нашей кровати, и мы оцепенели от страха: голова у него была бритая, лицо худое, тёмное и без усиков, а мы знали, что он должен быть с красивыми усиками и волнистыми волосами».

Так он выглядел на своём портрете. Каким был на самом деле, она почти не помнила, была слишком мала, когда в 1914-м отец ушёл на войну, – вернулся он через семь лет.

Маленькая христианка

Взрослые в семье, кроме разве что отца, были религиозны, и Ольга в детстве верила истово. «Я очень горячо верила в Бога, – вспоминала она, – в силу молитвы, и светлый, горячий восторг, который нередко охватывал меня в церкви на богослужениях, помню до сих пор».

Из дневника: «Только что пришли от заутрени… В душе – хаос светлых ощущений… Хочется любить весь мир, всё, всё, всё. Да я и люблю сейчас весь мир и всё, всё люблю… Боже, душа разрывается… Христос воскресе!»

Ольга Берггольц в 15 лет

Бог, великий, нескончаемый!
Дай мне силы всех любить…
Дай мне имя Твоё светлое
Никогда не позабыть…
Дай, чтоб вечно мне так верилось,
Чтоб любила я всегда…
Бог, великий, нескончаемый,
Kaк горит моя душа…

Когда власти добрались до мощей святых, пытаясь доказать, что не такие уж они и святые, Ольга откликается полными гнева стихами:

Нет, жалкие лгуны,
Напрасно вы кричите,
Что Бога не было, что не воскрес Христос!
Вы этим в сердце нам лишь веру укрепите,
Прошедшую сквозь дымку горьких слёз!
Нет, развратители погубленной России,
Вам не свершить того, что не потерпит мир.
Вам веру не сломить, и идола разврата
Вы не смогли – и не восставите кумир!
Желаете добра вы страждущим рабочим?
Пустые то слова! И смысел их пустой!
Зачем от матери, любящей страстно Бога,
Вы отрываете детей её родных?
Зачем же юношей и девушек невинных
Вы сбили с чистого и верного пути?
Не просвещенье, нет! Вы сеятели злобы,
Порока, гибели… Всех топчете в грязи…

Тогда же в дневнике появляется запись:

«Итак, свершилось! Свершилось это кощунство, это злодеяние, свершился этот поступок, которых во вселенной, во всём безграничии не совершалось ещё. И мы… молчали и молча помогали отбирать святые храмы, мы отдавали всё это сами – мы, православные христиане, славящиеся своим благочестием! И теперь наших царей вскрывают, поругивают, а мы… молчим. Что же?! Мы, вероятно, будем молчать до тех пор, пока нас не будут расстреливать. Так, за здорово живёшь».

Комсомолка

Почему все молчат, когда попираются святыни, она не понимала. Бабушка, мама продолжали молиться, но время от времени ссорились, погружённые в обыденные заботы. Отец продолжал бегать к любовницам. Всё как всегда. Никто не стремился взойти на крест. И что-то начало надламываться в ней, хотя девочка продолжала ходить в церковь, писать христианские стихи. Епископ Мануил (Лемешевский) самолично её благословил и, поцеловав в лоб, сказал, чтобы продолжала писать. Она так и поступила.

Был ли связан её отход от веры в 1924 году с давлением в школе, большевистской агитацией? Наверное, нет. «Товарищ Ленин приказал долго жить», – сказала учительница, войдя в класс 21 января. Школьники обрадовались. Почти все они принадлежали к «бывшим», которых большевики убивали семь лет подряд, вытесняя выживших на обочину жизни. В семье отношение было таким же. А ей было Ленина очень жаль.

Как у нас гудки сегодня пели!
Точно все заводы встали на колени.
Ведь они теперь осиротели.
Умер Ленин…
Милый Ленин…

Отец, которому не было до Ильича никакого дела, обрадовался, что впервые может помочь дочери опубликоваться, и отнёс стихотворение в заводскую многотиражку.

А её несло всё дальше и дальше: «Так и хочется на баррикады! Хочется алых знамён, грохота пушек, криков победы — vive la commune».

Нет, Ольга не пополнила ряды богоборцев. Но в ней крепла иная вера – в способность самим построить что-то вроде Царствия Божия на земле. Слушает в поезде разговор простых людей о Волховстрое. Не видит их лиц, только слышит голоса с верхних полок:

– Преогромаднейший, пойми, водопад. И такой неистовой силы, что от этого водопада появится сам свет. Как от Бога. Оно Волховстрой называется, дружба, ты запомни это – Волховстрой.

– И много его будет, того свету?

– У-у, малый! Спросил тоже! Да всю Расею светом зальёт, до последней щёлки… Ведь сила от этого света будет, от электричества, страшная сила. Этой силе всё подвластно: ею и железо можно точить, самое твёрдое, и машины двигать, и пахать, пахать можно, малый, вот что главное, да не так, как мы сейчас сохой ковыряем, а тыщи вёрст зараз поднимать. Сила и свет, как от Господа Бога, – сила и свет.

«И вдруг неведомое доселе чувство, похожее на разгорающееся зарево, начало подниматься во мне», – вспоминала она. Написала тогда же:

Старый Волхов! Клянусь пред тобою,
Что ребяческий долг погашу,
И для сотни иных волховстроев
Кирпичей на спине наношу.

Никакого другого фундамента, кроме христианского, у Ольги Берггольц, как у поэтессы, как личности, не было никогда. Но на нём она пыталась возвести новое здание:

«Право, я начинаю всё больше и больше симпатизировать идейным коммунистам; что, в сущности, представляет собою коммунизм? Это учение Христа, т.е. исполнение Его заветов, но с отрицанием Его самого. И, по-моему, в РКП более правды, чем в монашеской общине. И меня влечёт к нему, и я буду коммунисткой! Да! Может быть, я и не запишусь в партию, но в жизни я буду идейной коммунисткой… Вот, как религия? Я на сильном переломе: я разуверилась почти что в христианах. А Бог? – Он так далеко… Если есть Бог, зачем Он не поможет мне и другим; да, Он наказует. Но ведь Он добрый, терпеливый, милостивый, а наказует».

С этого начинается её комсомольская юность, полная надежд и веселья. Она была редкой красавицей, с сияющими волосами и жемчужным лицом, в которую влюблялись многие мужчины. Первый брак с поэтом Борисом Корниловым, автором строк «Нас утро встречает прохладой, нас ветром встречает река. Кудрявая, что ж ты не рада весёлому пенью гудка?», длился недолго. Он её не любил, вёл богемный образ жизни. Она устала ревновать – а причин было множество. Писала, зная, что муж читает её дневники:

От тебя, мой друг единственный,
скоро-скоро убегу,
след мой лёгкий и таинственный
не заметишь на снегу.

Всё словно понарошку. А настоящее – это, скажем, строительство Гизельдонской ГЭС в Осетии, которое Ольга с восторгом описывала. Проходила там журналистскую практику после окончания Ленинградского университета. Иногда бродила по горам со старым фотографом Григорием Ражденовичем Битиевым, быть может, самым образованным человеком в этих краях. Они навещают древние осетинские храмы, любуются цветами, но на всём этом лежит для Битиева тень.

– Свободы печати нет – плохо вам, журналистам, – жалеет Ольгу Григорий Ражденович. – Написал Сталин – раскулачить кулачество, и все газеты тотчас же затрубили – раскулачить, раскулачить! Хоть бы одна что-нибудь своё сказала, так нет – всё одинаково!

– Индивидуалист вы, – смеётся Ольга.

А он – юрист, выпускник Санкт-Петербургского университета – объясняет, почему стал фотографом: «Отгораживаясь чёрным сукном от мира, снимать маленький его участок». Вскоре его арестуют. Ольга этого не знает, как и того, что пройдёт всего несколько лет и она заговорит, как Битиев, – тоже захочет отгородиться от мира.

В 32-м умрёт её грудная дочка Майя, рождённая от единственного мужчины, которого Ольга любила фанатично, по-настоящему, – литературоведа, журналиста Николая Молчанова. Это не мешало ей заводить романы, не то чтобы многочисленные, но и случайными их не назовёшь. Молчанов терпел, потому что знал – он для неё и муж, и отец, и сын, и всё на свете, любит только его. О том, как любил её, рассказывают, что, когда она задерживалась, Молчанов по краю стола раскладывал спички, чтобы она, вернувшись, протянула руку и сразу нашарила коробок и зажгла лампу.

Николай Молчанов и Ольга Берггольц

В 1936-м умерла дочь Берггольц и Корнилова – Ира, ей было семь лет. Умирала тяжело, всё просила перед смертью: «Мамочка, дай камфоры – Христа ради», – чтобы не было так больно. «О, это всё проклятая советская власть довела!» – зло говорила медсестра. «Я благодарна советской власти», – ответила Ольга абсолютно деревянным голосом.

Ирина, дочь Ольги Берггольц, 1935 г.

«Ольга шла по этой грязи в тоненьких прюнелевых туфельках, временами недоумённо взглядывая на меня», – вспоминала потом её сестра Мария про похороны Иры. Их отец привёл священника на кладбище, увидев которого, Ольга закричала: «Нет! Нет!» – и потребовала поставить на могилке пирамидку со звёздочкой вместо креста.

Кажется, четыре года спустя (стихотворение не датировано) Ольга Берггольц напишет:

И когда меня зароют
возле милых сердцу мест, –
крест поставьте надо мною,
деревянный русский крест!

Что же должно было случиться за несколько лет?

«Когда мы вернёмся…»

Третьего ребёнка она потеряла в марте 37-го. Её исключили откуда только могли: из Союза писателей, из партии, даже из колонны демонстрантов выгнали во время пролетарского праздника. Допрашивали в НКВД, но не посадили. Словно ждали, когда забеременеет снова. Когда это случилось, она верила, что родится сын, и уже придумала ему имя – Стёпка. Пришли за ней 13 декабря 1938-го. Допрос за допросом, а ребёнок уже стучится, она говорит с ним:

Не я ли это, желанный сын,
С тобой, с тобой?
Когда мы вернёмся, желанный сын,
К себе домой?

Берггольц среди прочего обвиняют в подготовке покушения на Жданова.

«Гражданин следователь! Да ведь я беременная баба, куда уж мне покушаться!» – не понимает она. «Подумайте хорошо! Вы ещё можете спасти ребёнка. Только нужно назвать имена сообщников». – «Нет, гражданин следователь. Я ребёнка не сохраню…»

В этот момент хлынула кровь.

«Немедленно отправьте меня в больницу!» – кричит она. «Ещё чего захотела!»

Потом всё-таки отправили. Вели босую по снегу, под конвоем. Несколько врачей, увидев её, отнеслись к происходящему с полным безразличием – привыкли. Лишь молодой конвойный заплакал. Берггольц, узнав одного из врачей, спросила: «Вы можете передать моему мужу, что Стёпки больше нет? Всего два слова, понимаете, два слова: “Стёпки нет!”»

Эта беременность была у неё последней.

Показания на Берггольц дали в НКВД семь писателей. Кто-то после побоев – Бог им судья. Кто-то добровольно – обычное дело для тех времён. Необычно другое. Одна из первых красавиц Ленинграда, хрупкая Ольга Берггольц, потерявшая из-за преследований двоих детей, не оклеветала на следствии ни одного человека, включая себя.

Что её спасло тогда? За Ольгу просил писатель Фадеев. За неё вступились друзья – сотрудники Публичной библиотеки Всеволод Марин и его жена, Мария Машкова. Прекрасную характеристику написала Елена Левитина – директор школы, где Ольга работала в 38-м, когда её выгнали отовсюду. Вот такие соломинки и спасали порой жизнь.

Вместе с ребёнком Ольга потеряла и себя – вышла из тюрьмы почти мёртвой: «Вынули душу, копались в ней вонючими пальцами, плевали в неё, гадили, потом сунули обратно и говорят: живи!» Однако продолжала цепляться за жизнь: «Я нередко думала и чувствовала там, что выйду на волю только затем, чтобы умереть, – но я живу, подкрасила брови, мажу губы. Я ещё не вернулась оттуда, очевидно, ещё не поняла всего». Даже в партию снова вступила, мотивируя тем, что это партия не Сталина, а Ленина. Но самовнушение не помогало: «Я задыхаюсь в том всеобволакивающем, душном тумане лицемерия и лжи, который царит в нашей жизни, и это-то и называют социализмом».

В мае её навещает знакомая, которую тоже выпустили из тюрьмы. Берггольц вспоминала: «“Били страшно, сломали даже бедро. Но знаете, самое ужасное – когда плюют в лицо. Это хуже, чем побои”. Зачем ей плевали в лицо?!»

Запись, сделанная 10 июня 41-го, отражает состояние Ольги Берггольц в то время: «Сколько раз я давала себе слово не напиваться до такого состояния – я дурнею от водки отчаянно, становлюсь омерзительной, меня тошнит, – и всё-таки, выпив 1-2 рюмки, дальше не могу остановиться и пью, пью, потому что люблю то состояние свободы и безответственности, которое приносит опьянение».

О её состоянии в последние мирные месяцы, почти полной потери себя, можно судить по стихотворению, где Ольга обращается к своей совести, называя её Алёнушкой:

Голосом звериным, истомлённая,
Я кричу над омутом с утра:
– Совесть моя светлая, Алёнушка,
Отзовись мне, старшая сестра.
На дворе костры разложат вечером,
Смертные отточат лезвия.
Возврати мне облик человеческий,
Светлая Алёнушка моя.
Я боюсь не гибели, не пламени,
Оборотнем страшно умирать!

«Я же русская»

Её нередко называли голосом блокадного Ленинграда. Голос был тихий, спокойный. Она читала стихи, что-то рассказывала, и все понимали – с ними говорит своя, идущая по грани жизни и смерти от голода, снаряда, авиабомбы. Война изменила всё. Обретён наконец смысл: «И как ни злюсь, – пишет она, – как ни презираю я наше правительство – Господи, я же русская, – я ненавижу фашизм ещё больше, во всех его формах, – я жажду его уничтожения».

Враг всё ближе. Что делать? «Доспех тяжёл, как перед боем. Теперь твой час настал. Молись!» – отвечает она строкой из Блока. С августа 1941 года работала на радио. В Радиокомитете тогда собрались мужественные, готовые стоять до конца люди. Первая зима была самой страшной, не успели подготовиться. Из дневника:

«24/ХII. Вчера я узнала, что в этот день в Ленинграде от голода умерло 20 801 человек».

* * *

Муж Николай, несмотря на инвалидность, отправился на строительство укреплений на Лужском рубеже. В его боевой характеристике была фраза: «Способен к самопожертвованию». Надорвался, начал умирать. Никто не знает, что его убило: голод ли, эпилепсия ли, полученная в Средней Азии, где басмачи закопали Молчанова по голову в землю и где несколько дней он ждал смерти. Ушёл не сразу, продолжая любить Ольгу, но тело слабело с каждым днём, отказывая ему. И его начали связывать из-за припадков.

Из дневника Берггольц:

«Почти не спала. Коля всё кричал и умолял развязать ему руки, и однажды с непередаваемой мольбой крикнул: “Развяжи, Оленька… матушка… ХРИСТА РАДИ! ХРИСТА РАДИ…” Точь-в-точь так же кричала Ирка в предсмертной муке. Вздор! Он поправится. Он будет ещё очень красивым, очень смелым, с изумительным его, покоряюще добрым лицом, я просто нагоняю на себя мрак – не сметь, не сметь, – я знаю, что так будет, как знала в тюрьме, что вернусь в свою квартиру».

Но он не поправился. Ушёл, как и сотни тысяч других ленинградцев.

* * *

Город сражался с голодом и со страхом. Ольга старается запомнить всё, больше не скрывая, что душа её, вопреки всем грехам и отступлениям, так и осталась христианкой:

Вот женщина стоит с доской в объятьях,
Угрюмо сомкнуты её уста.
Доска в гвоздях – как будто часть Распятья,
Большой обломок Русского Креста.

«Пусть каждый узнает, с каким грубым, холодным как лёд противником мы имеем дело», – вещал Генрих Гиммлер о ленинградцах.

Ольга одна из них – внешне холодная как лёд, но только внешне. Это написано в январе 43-го:

Мы тоже плачем, тоже плачем, мама,
и не стыдимся слёз своих: теплей
в сердцах у нас, бесслёзных и упрямых,
не плакавших в прошедшем феврале.
Да будут слёзы эти как молитва.
А на врагов – расплавленным свинцом
пускай падут они в минуты битвы
за всё, за всех, задушенных кольцом.

В центральной прессе, на радио тщательно скрывали масштабы происходящего в Ленинграде. Но это именно Берггольц принадлежат слова: «Никто не забыт, ничто не забыто». Они были высечены на памятнике погибшим ленинградцам на Пискарёвском кладбище. Это уже после их затаскали до невозможности, но Ольга Фёдоровна вкладывала свой смысл, куда менее пафосный: «Не дам забыть».

Она стала голосом Ленинграда, потому что умирала вместе с ним, не лгала и не умела сдаваться.

После Победы

Уже после войны в ожидании очередного обыска и ареста Ольга прибила несколько своих дневников гвоздями к внутренней части кресла. На то были причины. Вот запись от 26 мая 1949 года, сделанная во время командировки в колхоз: «Вчера, идучи к фельдшеру Бураку, видела своими глазами, как на женщинах пашут. Репинские бурлаки – детский сон».

В 1952-м появляется «Отрывок», посвящённый одному из редких образов Христа «Спас Благое Молчание», известному на Руси с XV века. Спаситель изображён на иконе в виде Ангела, с прижатыми к груди руками, словно во время причастия. Это жест смирения и жертвенности.

Образ “Спас Благое Молчание” и рукопись стихотворения

Его подарила Ольге мама, Мария Тимофеевна, чтобы оберегал, помог выжить и сохранить душу. Берггольц никогда с ним не расставалась. И не сомневалась, что Ангел не раз спас ей жизнь:

Достигшей немого отчаянья,
давно не молящейся Богу,
иконку «Благое Молчание»
мне мать подарила в дорогу.
И ангел Благого Молчания
ревниво меня охранял.
Он дважды меня не нечаянно
с пути повернул. Он знал…
Он знал, никакими созвучьями
увиденного не передать.
Молчание душу измучит мне,
и лжи заржавеет печать….

Некоторые из тех, кому приходилось соприкасаться со смертью, знают это состояние, когда от боли, усталости, отчаяния почти не остаётся веры. Только искорка – слабенькая, на грани ощущений. Сил молиться нет, но есть надежда, что кто-то попросит за тебя Бога. За Ольгу было кому просить. Ещё во время блокады она писала:

По вершинам, вечно обнаженным,
Проходила жизнь моя, звеня…
И молились Ксении Блаженной
Тёмные старушки за меня.

В тех же листках, написанных в основном во время войны, найдено письмо священнику отцу Александру:

Помолись обо мне,
Помолись обо мне,
Страшно мчать на такой вышине…

1957-й:

«Ни во что я не верю, – “глухая нетовщина” царит надо мной, – как же писать?»

1959-й:

«21 июня. Воскресенье. Переделкино. Сегодня. Тоска по вере. Троица. Была в местной церкви – и несколько раз одолевали слёзы: о, какие верующие, полные внутреннего света, веры и надежды лица! И вовсе там не одни старики и неполноценные какие-нибудь люди – много людей моего возраста, много молодёжи, – и у всех такие верующие, такие полные внутренней мысли и мудрости лица. А мы – и я тоже, не тоже, а видимо, более чем кто-либо другой, – мы перед этим народом гаёрничаем, обманываем его, глумливо и…»

Обрыв текста. Не смогла написать больше ни слова. Заплакала или затянулась папиросой в немом отчаянии.

Так год за годом. Потом просьба, прозвучавшая перед смертью: исполнить на похоронах «Всенощную» Рахманинова и «Ныне отпущаеши» в исполнении Шаляпина. Так заканчивалось её возвращение, быть может, согласно её же, написанному в детстве пророческому стихотворению:

И вот однажды я пришёл, усталый,
Туда, где царствует любовь.
Уверовал в Христа я снова и заплакал,
И в душу грешную вошёл мой светлый Бог.

Власти, конечно, отказали в исполнении религиозных песнопений на могиле, и тогда муж сестры Ольги, Муси-Марии, пошёл в храм, чтобы подать записку за упокой. Священник сразу всё понял, сказав, что их сегодня таких подано за Берггольц более сорока. И так по всему городу. Ленинградцы шли в церкви молиться за свою Ольгу, голос которой знал каждый, переживший блокаду.

Памятник Ольге Берггольц в Санкт-Петербурге. Установлен на её 105-летие в Палевском саду

Вспоминается любимое место из евангелиста Марка. Там рассказывается, как друзья принесли расслабленного ко Христу. Не в силах пробиться ко Господу – вокруг было слишком много народу – эти решительные люди разобрали кровлю дома, где пребывал Спаситель, и спустили туда постель с болящим. И что же? «Иисус, видя веру их, говорит расслабленному: чадо! прощаются тебе грехи твои». Господь не отказывает любящим.

Изображения взяты из открытых источников

← Предыдущая публикация     Следующая публикация →
Оглавление выпуска