Протоиерей Михаил Резин (фото из архива автора)

Ночь. Вокзал. Ослепительный свет прожекторов на перекинутых через пути металлических фермах. Из вагона вместе со мной выходит небольшой отряд военных, отягощённых баулами. Молодые светлые лица, в глазах радость ожидания встречи. На первой платформе у здания вокзала тесная кучка встречающих: женщины, дети, а также красное знамя – этот неяркий, выцветший, извлечённый из прошлого символ надежды и мужества. Над всем – тишина, которая будет нарушена гудком тепловоза и набирающим частоту звуком колёс пассажирского состава. Между нами – холодный блеск рельсов, их стальная категоричность.

Отряд спустился в подземный переход. Спускаюсь и я. Выхожу в яркий всепроникающий свет фонарей, в тихий плач встречающих, негромкие голоса и звуки поцелуев. Вдруг вижу немного в стороне старую знакомую, нашу прихожанку Анну Ивановну. Сухощавая, чуть сутулая, она напоминает согнутый властью времени лук, но всё ещё готовый к боевому применению. Протягивает руки под благословение.

– Кого-то встречаете?

Она молчит. Вокруг мокрых от слёз глаз тонкая паутина морщин.

– Да, встречаю. Надежду. Маленькую, крохотную, почти умершую. Но сегодня уже не встречу. Это последний поезд оттуда.

– Вы с кем-то?

– Одна. Буду ждать утреннего автобуса.

– Если позволите, могу захватить. Меня ждёт машина.

Мимо идут военные и гражданские, идут с поспешностью людей, нашедших счастье и боящихся его потерять. Крепкий мужчина в камуфляже с большим рюкзаком ведёт мальчика за руку, в другой руке держит красное знамя, которое мальчик принёс с собой и на котором номер давно исчезнувшей дивизии времён Великой Отечественной.

Помню Анну Ивановну почти с первых дней моего назначения на приход. Над планетой свистела и завывала буря перемен. Привычная жизнь беспризорным трамваем неслась в створ улиц, пассажиры выпрыгивали на ходу – потерь никто не считал, да и считать было некому.

Помню её продолговатый светлый кабинет на втором этаже здания районной администрации. Как опахала восточных вельмож, в окнах качаются широкие лапы голубых елей. Длинный просторный стол, в лакированной поверхности которого отражаются портреты партийных вождей. Но дни их сочтены. Новая эпоха уже списала их в утиль как «мавров», сделавших своё дело. Скоро, очень скоро на их месте будут висеть обновлённая, обрезанная реформаторами карта великой страны и портреты новых правителей.

Анна Ивановна, бывший третий секретарь райкома партии по идеологии, оказалась очень даже к месту в эпоху грандиозных тектонических сдвигов в жизни страны и общества. Зорким глазом опытного штурмана она увидела, куда смещается магнитная стрелка политического курса. Когда я вошёл к ней в кабинет в подряснике и крестом на груди, она предложила стул с высокой спинкой, затем извлекла из нижнего ящика стола видавшую виды книгу в мягком переплёте:

– Думаю, вам будет интересно как священнику и пропагандисту религиозных идей… Мне её подарили товарищи из органов. Конфискат.

Это был томик Ильина издательства «ИМКА-Пресс», его «Поющее сердце». Закладка из пурпурной ленты отмечала места, где говорилось о трагичности бытия, мировой скорби. Потом я не раз перечитывал эти страницы, осмысливая причины человеческих ошибок, социальных катастроф, революций.

«Человек, ослепший от ужаса, не видит вдаль и вглубь, он противится свету и разуму… И скорбь его становится безбожной, озлобленной и разрушительной.

Только любовь освобождает человека. Он вчувствуется в чужую муку, забывает о себе, живя чужим страданием, и этим освобождает себя от пребывания в собственной боли и личном горе. Но пока жалость остаётся последним словом или высшим проявлением его любви, всякое страдание живого существа кажется ему бедой или несчастьем. Он начинает верить, что высшая цель жизни состоит в избавлении человечества от страдания. Безболезненная жизнь кажется ему высшим земным благом.

Это значит, что страдающий человек не постиг смысла страдания…

Нам не подобает любой ценой спасаться от боли и горя. В отделении или даже удалении от Бога человеческая тварь должна страдать. Это страдание зовёт её к Богу и ведёт её к Богу – для этого страдание и посылается, в этом его высший смысл.

Мучение твари ужасно, если она не понимает высшего смысла своего страдания и не находит своего восходящего пути. Если страдание осмыслено и оправдано, то мы должны воспринимать его как зов и благословение».

Выросший в бескомпромиссности пионерского детства в самой лучшей на свете стране, с жалостью ко всем обиженным и униженным, я даже не задумывался об источнике этого пронзительного чувства. Да и кто мог рассказать об этом? Пионервожатая? Да, она говорила о проклятом капитализме, где «человек человеку волк». Но ни она, ни кто-либо из взрослых не понимали и не знали, что в удалении от Бога человек неизбежно страдает. Это незыблемый закон мира, в котором мы живём. Страдание – зов Бога. Если мы не слышим его или отвергаем, страдание становится бесконечным.

В борьбе со страданиями любой ценой кроется смысл и оправдание всякой революции, которая рано или поздно переходит в борьбу против самого человека. Бог объявляется виновником и источником зла и страданий, а потому безбожие и последующий сатанизм закономерны.

Анна Ивановна была твёрдо убеждена в правоте курса КПСС. Она долго не могла поверить, что партия, которой она служила верой и правдой, отработав заданную программу, ушла в прошлое. Повторюсь, что со мной она была предупредительна и вежлива, внешне никак не выражая своё отношение к «служителю культа». Надо общаться – значит, надо!

Всё поменялось после её поездки с группой чиновников из городской администрации в Израиль. В перестроечное время подкупающее радушие Запада и всего того, что мы привыкли называть «капиталистическим миром», воспринималось как лестное приглашение вступить в семью «цивилизованных» народов, сесть за один обеденный стол с «родственниками».

Анна Ивановна перед поездкой неудачно подвернула ногу, ходила, опираясь на костыль, и хотела отказаться от паломничества. Но её уговорили, мол, когда ещё за счёт администрации удастся поехать за рубеж.

Вернулась она другой. Сама позвонила в храм и попросила меня к телефону:

– Прошу прощения, что отвлекаю, но если будет возможность, зайдите ко мне в кабинет. Хочется поделиться впечатлениями от поездки…

Во время экскурсии по Иерусалиму, когда их группа возле Овчей купели слушала гида, Анна Ивановна ощутила в больной лодыжке лёгкий щелчок. Но не придала этому значения. А когда возвращалась в гостиницу, поняла, что нога больше не болит, под эластичным бинтом нет отёка.

– Со мной произошло маленькое чудо, не так ли?!

– Да, чудо, и именно в том месте в Иерусалиме, где в седой древности происходили чудеса исцеления. Я бы посоветовал вам зайти в храм и для начала поставить в знак благодарности свечу к иконе Спасителя.

Пустой, наполненный гулкой ночной тишиной и светом вокзал Арзамаса… Мы присели на диванчик. Анна Ивановна прижала к груди сумочку и сказала:

 – Я бы хотела, чтобы вы меня выслушали. У вас есть время? Однажды – это было давно – я лежала в гинекологии. Со мной в палате ещё пять молоденьких женщин. У каждой своё. Запомнилась одна – шустрая, маленькая, чёрненькая, по виду совсем девчонка. У неё, как говорят в народе, «пузо на нос лезло». Последний месяц перед родами. В какой-то момент она исчезла – видимо, выписали. Захожу в туалет, а там на подоконнике коробка из-под обуви, в ней – младенец. Живой. Окно приоткрыто, а за окном зима, мороз. Положили умирать. Я хватаю коробку – и в палату, потом к заведующей. Её нет, уехала. Бегом по переходам больницы в детское отделение – его возглавлял мой хороший знакомый Василий Николаевич, большой души человек. Всё рассказала. А на дворе царили безумные девяностые, смутное время мусорной пурги, когда вместе с исчезнувшим государством исчезали люди, заводы, республики, здравый смысл и желание жить. А потому коробка с семимесячным ребёнком на подоконнике туалета, которого извлекли благодаря искусственным родам, думаю за деньги, была вполне в духе времени.

Василий Николаевич взял к себе в детское отделение найдёныша, как-то оформил его – тогда это было нетрудно – и стал выхаживать. В те же дни у меня гостили сын со снохой Людмилой. Рассказала им об этой истории. Они переглянулись, и сын говорит: «Пошли к Василию Николаевичу смотреть ребёнка». Детей у них не было, и как-то потихоньку вызревала мысль взять приёмного. А тут такой случай! «Сынок, подумайте! – говорила им я. – Надо всё взвесить, узнать, кто его родители, почему отказались. Нельзя вот так, с бухты-барахты». Конечно, никто никаких родителей в больнице не знал: молоденькая мать появилась в палате подпольно и исчезла бесследно с молчаливого согласия начальства.

Малыш был крепкий, голубоглазый, подвижный. Решение сына и невестки было беспрекословным. Так появился в нашей жизни Сашенька. Они забрали его с собой в Москву.

Шли годы. Саша рос, учился в школе, приезжал к нам вместе с приёмными родителями, которые души в нём не чаяли. Сын мой первым делом шёл к Василию Николаевичу и вручал ему какой-нибудь подарок, какой-нибудь сувенир.

Саша знал, что он приёмный, был застенчив и как-то скован, но не думаю, что от осознания своей чужеродности. Была какая-то глубинная боль и обида на родную мать, которая бросила его во младенчестве. Вы, конечно, слышали или читали, что во время зачатия, когда соединяются мужская и женская клетки, происходит вспышка света. Яйцеклетка словно озаряется искрами – маленькой молнией, невидимой в обычных условиях. Эту вспышку ещё называют «искра жизни». И эту вспышку неразумная мать крошечного Саши хотела погасить. И память об этом, страх этого, ужас смерти сидели каким-то образом в каждой клеточке Сашиного существа и мешали жить.

По ночам, бывало, он переставал дышать, и Людмила, спавшая чутко, кидалась к кроватке, тормошила, брала на руки. Консультировалась у детского психолога. Сказали, что это внутреннее нежелание ребёнка жить, которое появилось в ответ на нежелание его матери рожать, а потом – на сам факт попытки убийства. Ребёнок связан с матерью такими духовными и биологическими узами, о которых наука до сих пор многого не знает.

Таким нераскрывшимся цветком Саша рос до 14 лет, пока не произошёл случай в моём доме, когда они приехали на каникулы. В гости пришёл племянник, сын моей сестры, Тимофей. Тимоша, как мы его звали. Ему было всего 11 лет, но он тянулся от всего своего маленького сердца к Саше, ища в нём внимания и дружбы. Тот держал его на расстоянии, общался холодно, на вопросы отвечал сухо. И вот как-то они оказались в комнате вдвоём. По телевизору шёл фильм. Тимоша залез на журнальный столик и стал крутиться на нём, стараясь привлечь внимание Саши. Тот раздражённо толкнул столик ногой, и Тимоша полетел с него, ударился лицом о край дивана, разбил нос. Саша схватил его на руки и впервые с теплом и состраданием проговорил: «Братик, мой братик, сейчас всё сделаем, кровь остановим!..»

С того момента его как подменили. Он почувствовал себя своим и нужным, внутренняя боль неясного обидного прошлого или ушла, или стала не столь сильна. Саша стал называть моего сына папой, а сноху мамой. Тихое счастье пришло в их дом. Как-то Саша нечаянно разбил любимую Людину статуэтку, которая досталась ей от её матери: Пушкин вольно сидит за письменным столом, мечтательно оперев голову на руку. «Мама, я обязательно найду такую статуэтку! – сказал Саша. – Не огорчайся!»

Саша окончил речное училище, работал на сухогрузах и пассажирских пароходах. Он был верующим человеком, много читал, сопоставлял, анализировал. Молился. Когда началась война на Украине, подписал контракт с Министерством обороны. Решение его было вполне осознанным. Он понимал, что к власти в мире идёт князь тьмы под флагом Тёмного просвещения и с идеями технофашизма. Саша говорил, что раньше Зверь прятался в море или прикрывался Блудницей. Сейчас он готовится предстать во всем своём тёмном блеске. И первые всполохи этого чёрного блеска – огонь войны на Украине и Ближнем Востоке. А примерный образ этих демонических сущностей – нацистские батальоны и бандеровцы. Ни жалости, ни сострадания, а только беспредельная жестокость и культ смерти. «Не могу даже представить, что они придут к нам сюда и начнут всех кошмарить!» – говорил он. И это были слова родного сына, а не приёмыша. Сноха Людмила и мой сын Алексей провожали его до военкомата, а потом пошли в церковь и были там до самого закрытия, пока сторож не стал гасить свет.

На Рождество Христово получили письмо и открытку. В него было вложено стихотворение поэта, сражающегося бойца Альгирдаса Микульскиса. Текст поразил меня своей болью и правдой, неожиданными образами:

По лесополкам, сквозь дым и сажу,
Через кипящие кровью рвы,
В лохмотьях русского камуфляжа
Ползут израненные волхвы.
К новорождённому Сыну света
Во тьме так сложно торить тропу –
Лишь осветительные ракеты
Волхвам указывают их путь.
Всё отдавая дороге древней –
Зри, человече, покуда зряч! –
Ползут в разрушенную деревню,
Откуда слышится детский плач.
Они безмолвны, числом их трое,
Полупрозрачны у них тела,
Не ждёт их та, что ночной порою
В подвале мальчика родила.
И тихнет грохот, и пламя стынет,
И в мире не остаётся лжи…
Ползут и тащат Дары Святые:
Тушёнку, воду, бинты и жизнь.

Саша часто повторял слова Суворова, сказанные им во время швейцарского похода: «Помощи теперь нам ждать не от кого; одна надежда на Бога, другая – на величайшую храбрость… Нам предстоят труды величайшие, небывалые в мире: мы на краю пропасти! Но мы – русские! С нами Бог!» Я отвечала ему: «Всё это так, но Достоевский добавлял: «Мы настолько русские, насколько православные!» То есть если не православные, то и не русские, а просто русскоговорящие…»

Саша несколько раз приходил в отпуск. Однажды он рассказал, как в их бригаде из горящего танка чудом спасся паренёк. Его мать строго-настрого запретила ему материться на войне: «Я буду просить Матушку Пресвятую Богородицу, чтобы Она спасла тебя из любой передряги, но только не ругайся матом!» Их танк подбили. Танк горел, шансов выбраться никаких. И тогда он в отчаянии крикнул: «Мама, я ни разу не выругался матом!.. Я обещал!» И потерял сознание. Очнулся на поляне: танк догорал в стороне, от взрыва БК башню приподняло. Живым выбраться из машины было невозможно, но он лежал на траве… Саша говорил, что беда нашей армии и народа в матерщине, которая не даёт выбраться из дьявольского плена неверия, разнузданности, пофигизма. Народ в этом смрадном тумане не видит Христа, а потому забредает в тупики, из которых нет выхода.

Ещё Саша пересказал поразившую его историю, которая произошла в начале двадцатого века на границе Сирии и Турции. Отряд турок пришёл в приграничное селение, где жили православные сирийцы, и предложили им принять ислам. Если откажутся, то будут убиты. На общем сходе решили: лучше принять мученическую смерть, но от Христа не отказываться.

Мальчик, на тот момент уже взрослый мужчина, рассказывал: «Отец и мать чисто вымылись, надели всё свежее, светлое и стали ждать утра. Меня, а мне было десять лет, спрятали в коровнике, закопали по шею в навоз, а сверху присыпали соломой. Вот появляются конные турки, спешиваются, подходят к отцу и матери, спрашивают, будут ли они переходить в ислам. А мне через солому видно, что происходит во дворе. Мать с отцом, конечно, отказываются. Тогда к отцу подходит турок с ятаганом и перерезает ему горло. И в ту же секунду, я это вижу хорошо, появляется высокий белый ангел и принимает душу отца, которая выходит в разрез горла, потом, взмахнув огромными крыльями, уносится в небо. То же самое происходит с матерью. И ей перерезают горло, и такой же ангел уносит её душу ввысь. Каменный от ужаса, я сижу в навозе и жду, когда турки уедут. Потом бегу в соседнее село и рассказываю о том, что у нас случилось… Всю жизнь искал случая пострадать за Христа, но Бог не давал, наверное, чтобы я, как очевидец, мог рассказать об этом многим людям…»

«Кратчайший путь на небо, – говорил Саша, – путь мученика за Христа».

…А неделю назад я увидела в магазине женщину и узнала её. Это была та самая маленькая, взволнованная девочка, которая много лет назад лежала со мной в одной палате гинекологии, у которой «пузо лезло на нос». Годы взяли своё: она располнела. Но лицо и глаза были те же самые. Она подходила к кассе: ещё немного – и она уйдёт, исчезнет, как в тот раз. Я быстро подошла и, не думая ни о чём, негромко сказала: «Простите, вы меня, наверное, не помните. Но я должна сказать. Это было давно. Очень давно. Мы с вами лежали в одной палате, у вас был большой срок…»

Её тёмные глаза, казалось, стали светлее от удивления и страха. Она покачнулась, схватила меня за руку, а другой рукой вцепилась в тележку с продуктами: «Я никогда не забуду тот день! Была глупой. Муж все месяцы моей беременности ходил мрачнее тучи. А в тот день, когда я была уже на большом сроке, напился и погнал меня на аборт. «Зачем нам проблемы? – говорил. – Ни кола ни двора. Прыгаю с работы на работу, а тут ещё ребёнок!.. Хочешь – рожай, но тогда вали к родителям! Мне этот хомут не нужен!» И я пошла… Сколько раз потом в церкви каялась, сколько слёз пролила, но всё равно нет покоя. Какая же я была дура!»

Я обняла её за плечи и рассказала всё про Сашу, про коробку из-под обуви в женском туалете, про то, как он жил и рос в семье моего сына, как ушёл воевать и погиб в день своего рождения, когда ему исполнилось тридцать три года. Как спустя два месяца после похорон, на день своего рождения, Людмила, моя сноха, получила от него подарок – статуэтку Пушкина, изготовленную на Ленинградском фарфоровом заводе, которую почта по каким-то извилистым своим дорогам везла больше двух месяцев.

В самом дальнем углу магазина, за стеллажами, мы, обнявшись, долго плакали. Ни разу в жизни я не видела человека, у которого известие о смерти ребёнка вызвало бы такое счастье. И мне самой стало гораздо легче на сердце. Она спросила, где похоронили Сашу, дала номер своего телефона и ушла, улыбаясь и плача. А я всё равно приезжаю на вокзал и встречаю поезда. Ведь никто не видел Сашу мёртвым. Просто закопали в землю цинковый гроб… Документы могут перепутать… Война! Да и как мог погибнуть тот, кто в мороз выжил в коробке из-под обуви?

– Всё может быть, всё может быть, – сказал я. – Но будьте уверены, Анна Ивановна, что Саша, живой или погибший, находится в руках у Бога.

Я слегка сжал её холодные пальцы:

– Саша не ошибся и выбрал правильную дорогу, с которой не свернёт. Ни в этой жизни, ни в жизни будущего века.

– Знаю! Саша мне показывал свой шеврон, на котором были Лик Спасителя и слова: «Я есть Путь и Истина и Жизнь» (Ин. 14, 6).

Мы ехали по ночной дороге, в какой-то момент густой ельник стеной встал и с той, и с другой стороны.

– Когда проезжаю это место, – сказала Анна Ивановна, – всегда чувствую запах мёда и ладана. А вы?

Я втянул носом воздух, и мне показалось, что пахнет жареными беляшами. Я улыбнулся:

– Чувствую запах. Но каждому своё – по мере его просветлённости…

← Предыдущая публикация     Следующая публикация →
Оглавление выпуска