Монах Авраам (ЩИПАКИН)

 (Продолжение. Начало – в № 1000)

 

«ЗОЛОТОЙ ВЕК» НА ФЕРМЕ

 1998 год

Перемены за лето

На Валаам Герман вернулся к Рождеству, спустя девять месяцев после отъезда. За это время на ферме кое-что изменилось, но не очень. Кто-то ушёл, кто-то пришёл, кто-то остался. Обычное дело.

Я в то время доил коров вместе с послушником Владимиром. Дойка была ручная. И ещё пасли с ним по очереди, по полдня. Работали много, но для меня это была не работа, а образ жизни такой. Хозяйство, как у Матроскина. Мне нравилось, было интересно. Подружился с коровами, познакомился с лошадьми. Жил на сеновале, просыпался под щебет ласточек. Чувствовал себя всё лучше и лучше.

В августе написал прошение в братию, хотя не собирался этого делать. Мне и так хорошо было, но сказали определяться. И я решил посмотреть, что из этого получится – вдруг ещё лучше станет.

Первое ощущение после того, как заявление отдал, – потерял свободу. Сам на себе ошейник застегнул. И сразу «искушение» такое произошло, которого раньше, может быть, и терпеть бы не стал, уехал. А теперь неудобно как-то, подпись ведь собственноручно только что поставил.

Хотя вряд ли уехал бы. Уже затягивать начало.

«Надо за братию держаться»

У каждого свой путь, свои измерения. Лично для меня «золотым веком», лучшим годом на ферме, а может и во всей жизни, стал 1998-й от Рождества Христова. Не знаю почему, хотя догадываюсь.

Внешне вроде бы ничего особенного: день за днём работали, ели, спали, изредка ходили в церковь. А внутри постоянное непрекращающееся ощущение праздника. Так называемые искушения полноту бытия только подчёркивали, когда удавалось с ними справиться с Божией помощью.

Одна из причин такой радости, несомненно, заключалась в людях, которые окружали в ту пору. Герман был не единственным – «одним из». И он это хорошо сознавал. Завёл однажды разговор на тему «Как жить дальше». И сам же ответил:

– Надо за братию держаться.

Хоть и молодой, но сказал по личному опыту. Это я потом понял.

 Расстроился

Когда Герман вернулся, его к нам с Володей на дойку учиться определили. Владимир уже готовился к иноческому постригу и переводу на Центральную усадьбу, нужно было искать замену. Герман всё делал с желанием, старательно.

Тут воскресенье подошло. Всенощная тогда начиналась в десять вечера, заканчивалась около трёх ночи. На ферме мы появлялись только в четвёртом часу утра. И чтобы хоть немного отдохнуть перед литургией, пошли на кормление и дойку не по расписанию к пяти, а сразу же.

И вот мы с Володей пришли: послушник Сергий кормит уже, скотник навоз вывозит, а Германа всё нет. Ему забыли сказать почему-то. Ну ладно, подоили вдвоём, как раньше, вёдра моем. Ровно в пять Герман приходит, довольный:

– А я уже Правило ко Причастию успел прочитать!

– А мы уже подоили.

– Как так?!

Объяснили, мол, ничего страшного, в первый раз, сами забыли сказать.

Но он так расстроился, что причащаться не смог.

 Будильник

У нас в коровнике вместо часов будильник был старый, советский ещё. Всегда спешил, как ни настраивай, секунд на двадцать-тридцать в день. Его подводили-подводили, потом перестали. И привыкли. Он спешит себе, а мы лишь поправки в уме делаем. Удобно даже, успевать везде стали: заканчиваем невольно по часам, а в итоге ещё время свободное остаётся. Он уже минут на двадцать пять вперёд ушёл.

Вдруг раз – не то что-то, сбой непонятный. Машина с усадьбы за молоком уже пришла, а дойка ещё идёт. Потом на обед опоздали. Вечером Герман говорит:

– А я сегодня будильник подправил, он спешил сильно.

– Ты зачем это сделал?! – все на него. – Из-за тебя опоздали!

В шутку, конечно. Тогда всё смешным казалось.

 «Вчера так накадил!»

После вечернего правила на крестный ход все, кто был не занят, ходили, а затем один кто-нибудь по очереди или по желанию кадил ладаном в коровнике и на птичнике, кропил святой водой коров, телят и курочек с пением тропарей и кондаков покровителям домашних животных.

В одной руке кадильница старая из потемневшей бронзы (мне она почему-то лампу Аладдина напоминала), в другой – бутылка со святой водой, в крышке отверстия пробиты для кропления. Угли для кадильницы из печки брали.

Герман однажды рассказывает, сам над собой смеётся:

– Вчера так накадил, так накадил! Святой воды столько на коров вылил! Ну, думаю, утром молока будет! Прихожу, а у Веснушки такой мастит!

Огонёк

Электричества после сильного ветра иногда по два-три дня не было. Линия старая, столбы повалит где-нибудь – пока повреждение найдут, пока исправят…

А мне эти дни нравились, особенно зимой. На ферме тихо, спокойно становилось. На утреннюю или вечернюю дойку идёшь под звёздами. В коровнике уютно по-домашнему: «В хлеву знакомо хрустит солома, и огонёк светит…» (из стихотворения Н. Рубцова «Зимним вечерком». – Ред.).

«Летучие мыши» над стойлами развешаны, а несколько огоньков в полумраке бесшумно плавают: одна с кормящим, две с доярами, одна со скотником на навозной тачке. Разговаривать не хотелось, тишину нарушать.

Когда в кино показывают закопчённые керосиновые лампы с огромным факелом внутри, сразу становится понятно: не жили никогда авторы фильма с ними. Стекло от сажи очень легко отмывается в тёплой мыльной воде. Несколько лёгких движений – и оно снова чистое, прозрачное. Нет нужды тогда фитиль выкручивать, коптить, даже небольшой огонёк достаточно ярок и керосина немного требует. Свет живой, тёплый, не сравнить с мертвенной синевой экономок, на которые его променяли.

В келейном корпусе тоже спокойно вечерами. Печки топятся, дрова уютно потрескивают. Ни телефонов, ни планшетов, ни «новостей». Разговоры негромкие, неспешные, о настоящем. Хорошо было.

Поиски пещеры

Пока машин не было, для фермерских всегда – чем лёд дольше стоит на внутренних озёрах, тем лучше. Если Пасха ранняя, можно на Страстной и Светлой седмицах между послушаниями напрямик на службы ходить: двадцать минут – и на усадьбе.

Пошли мы как-то в апреле по льду напрямик пещеру искать. Слышали, что есть такая на одном из скалистых берегов у Иванова хутора. Погода хорошая, солнечная, настроение праздничное. Вдруг под Германом истончившийся лёд ходуном пошёл, волнами. Смотреть страшно, у меня слова застряли, а он качается и смеётся.

Недалеко от этого места в Великую Субботу 1997 года монастырский конь провалился. Его тогда вытащили. А в 2012 году один из местных рыбаков утонул: видели издали многие, а помочь ничем не могли. У фермерского берега лёд уже потемнел, не выйти. А со Смоленского скита банщик отец Лука побежал на помощь, сам провалился, еле выбрался. И тоже в Великую Субботу.

* * *

Нашли эту пещеру. Там и не пещера вовсе, а огромная каменная плита к скале под углом прислонилась. Один проём глухой, а другой, действительно, неизвестно кем и когда плоскими камнями заложен. Стенка получилась с узким лазом. Мы туда по одному заползали. Я залез: не, жить нереально. Сыро и вообще мрак. Там ещё какая-то дыра была, в неё даже заглядывать не стал.

А Герман назад вылез, начал что-то о покаянных чувствах рассказывать, о молитве. Каждому своё. Впрочем, он больше с пустынниками общался; может, и было там что-то такое.

Интересно, что, сколько потом ни бывал там, это место каждый раз по новой искать приходилось. И не всегда находил. Скрытое место.

 «Замен не будет»

Обычно фермерские ряды после Пасхи редели: кто-то уезжал, кого-то переводили на «повышение». Начальник фермы отец Варлаам (инок Василий принял Великим постом монашеский постриг) сообщал об этом с озабоченным видом:

– У нас потери…

– Пускай себе едут.

– Замен не будет.

– И не надо.

Легче одному всё сделать, чем новеньких обучать постоянно. Тратишь на них время, треплешь нервы, коровы болеют, когда на них новички практикуются. А только привыкнешь к человеку и сам он втягиваться начнёт – из центра приходит указ о его возвращении на усадьбу: «наказание» окончено.

– Пастуха опять не дают…

– Сами справимся.

* * *

Не знаю, как раньше, а во второй половине 90-х монастырское стадо пасли дояра по полдня между дойками по одному. Это у нас вместо отдыха считалось.

Поголовье, конечно, было значительно меньше. И поля другие. Выходили все вместе: бык, коровы, молодняк, телята от двух месяцев.

Поля, оставшиеся от Старого Валаама, одичали, покрылись молодым лесом. На месте тех обширных, ровных, засеянных культурной травой покосов, которые мы видим сейчас, прятались среди зарослей ивы, ольхи, малины и черёмухи симпатичные лужайки – в самый раз для небольшой, мобильной группы.

Мне нравилось, потому что красиво и не скучно. Я коров не пас, я с ними прогуливался. Если побегать и понервничать порой приходилось, принимал за развлечение, игру на свежем воздухе. Просто надо контакт с ними иметь и повадки знать.

Если в коровнике каждый день с утра до вечера проводить, это само собой приходит.

«Особая благодать»

На Центральной усадьбе перевод на ферму считался наказанием, его избегали под разными предлогами. Унылые послушники бубнили что-то про «на ферме нет духовной жизни».

Проезжие в баню и обратно были снисходительней. Попив чайку, благодушно иронизировали: «Здесь особая благодать». И, не понимая того, недалеки были от истины. Благодать на валаамской ферме конца девяностых действительно была особая, без кавычек. Недоступная и непонятная посторонним.

– А где отец Варлаам?

– В Питер уехал.

– А Александр?

– Тоже.

– Ну-у, у вас тут, наверно…

– Да нормально всё.

Каждый понимал: если проспит или схалтурит, отдуваться за него придётся брату, которому и без того непросто. Была ответственность за своё и за общее дело.

* * *

Без особой благодати тяжеловато пришлось бы. Повторюсь: не было ни замен, ни выходных – при необходимости подменяли друг друга.

В праздники нагрузка двойная: скотину и птицу на выходные не выключишь. Чтобы успевать на богослужения, приходилось сдвигать по времени кормления и дойки, что, конечно, нежелательно с точки зрения правильной зоотехники и самих животных: коровы быстро привыкают к режиму, даже молоко «припускают» к определённому времени.

Дорога до усадьбы неблизкая, особенно летом, машин не было. Добирались кто как: в телеге на лошади, на лодке или пешком. Пешком зачастую получалось быстрее, потому что ждать никого не надо.

Ночью между всенощной и литургией в коровнике случались ссоры между собой, брань на скотину – утром приходилось мириться, просить прощения, исповедаться заново. На литургии иногда засыпали стоя, чуть не падали.

Лично для меня последним и самым тяжёлым испытанием «выходного дня» была дневная дойка в воскресенье, которая из-за сдвигов начиналась гораздо позже обычного. Некормленые, недоеные, нечищеные коровы встречали нас дружным возмущённым рёвом: «Вы где шлялись?!»

Всё вокруг сразу приходило в движение: кормящий сено раскидывает, дояры с подойниками бегают, скотник лопатой машет, тачку туда-сюда гоняет… Главное было не сорваться, сохранить то, с чем пришли. Тогда постепенно и животные, и люди успокаивались, и под конец дойки в коровнике совсем спокойно становилось, мирно.

Есть мнение, что нельзя спать в день причастия, смысл и сила Таинства теряются. Кому как, а у меня бывало не раз: почти всю литургию шатаюсь в дрёме; на дневной дойке засыпаю уже прямо под коровой; после, ничего не соображая, кое-как поднимаюсь на сеновал и моментально вырубаюсь…

А часа через два-три открываю глаза – как заново родился. В прямом и переносном смысле.

На пастбище

Картинка из памяти.

Раннее утро. Небольшая красивая поляна (сразу за камнем «Сделана сiя дорога в 1863 году») скрыта лёгким туманом. С одной стороны – болото со скалой, с другой – дорога за деревьями (они тогда вместо нынешних столбов электропередачи росли). Посередине поляны большой куст черёмухи, из-за него это пастбище у нас Купиной называлось.

Около куста одинокий пастух вопит в отчаянии, запрокинув голову:

– А-а-а!!!

В безвольно опущенной руке бесполезный кнут. Нет, то не Герман, то другой, судьбы «неведомый избранник», полчаса назад уверенно заявлявший:

– Да знаю я всё! У меня не убегут!

* * *

Герман, когда первый раз пасти пошёл, тоже ошибку допустил, обычную для новичков. Книжку взял, коврик туристский, термос, бутерброды… загрузил всё в рюкзак – на пикник собрался. Из окна автобуса и на молочных этикетках ведь как выглядит: неподвижные благодушные коровы уткнули носы в землю, а рядом добрый пастырь возвёл очи к небу в созерцании или богомыслии либо просто отдыхает от трудов своих праведных. Мечта новоначального.

Может, так и случается, но уж точно не в первый день. Сначала надо стадо изучить: привычки, повадки каждой особи в отдельности; выявить вожаков, отстающих, баламутов; найти общий, понятный для них язык; научиться управлять кнутом и сухариком. Необходимо знать местность, проходы в лесу к соседним полям и прочее.

И вот в первый его пастушеский день пришли мы все вместе после утренней дойки на ту Купину. Стадо рассыпалось. Не успел я рот открыть для вводного инструктажа, а Герман уже рюкзак скинул, коврик бросил под куст, растянулся на нём, улыбается. Блаженный, аж сияет:

– Э-эх, ско-орби…

Что тут скажешь? Я рукой махнул и домой пошёл. Лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать. А ещё лучше на себе испытать.

* * *

Коровы от Германа в первый день тоже убежали. Но он всё правильно понял, что это игра такая вроде пряток. К полуденной дойке они всего минут на двадцать опоздали, для начала неплохо.

Вернулся возбуждённый, радостный, что всё-таки нашёл их:

– Вот это я задал кросс сегодня! С Лещёва озера возвращаюсь, уже почти двенадцать: всё, думаю, не найду… Тут Пеструшка вдали из-за деревьев выглядывает и сразу назад, будто поняла, что засветилась. Я туда скорей!

 «Укрухи с царского стола»

Рацион монастырского стада тех лет включал в себя отходы с братской трапезной, которые привозили из Центральной усадьбы в алюминиевых бачках. Их надо было проверять на свежесть и наличие колющих, режущих и несъедобных предметов: ножей, вилок, рыбных костей, салфеток и прочего.

Особое внимание требовалось в большие праздники. Столы ломились от яств, и как следствие – количество отходов резко возрастало. С гостевых столов косяками шла рыба, неудобоваримая для коров, и другие, часто нетронутые, заморские деликатесы.

В конце праздничного дня настроение в коровнике хорошее, благодушное. Все уже отдохнули к вечеру, работают размеренно, вспоминают что-нибудь, шутят. И тут заносят бачки с отходами. Общее оживление:

– О, укрухи с царского стола прибыли!

– Та-ак, что тут у нас сегодня, посмотрим…

Братья окружают открытые бачки и начинают не спеша, обстоятельно снимать пробу:

– Мне вот тот шашлычок передайте, пожалуйста.

– Ух ты, маслинка какая!

– А это что ещё такое? Никогда не пробовал…

Я мимо хожу, ничего не понимаю: взрослые вроде люди, послушники… Не то чтобы брезговал – сам, случалось, объедки подбирал. Но на ферме ведь полно всего, поужинали недавно. А они прикалываются:

– А что если сейчас отец игумен зайдёт?

– Ну-у, он скажет: «Вас что, не кормят здесь, что ли?»

– А если отец Рафаил?

– А отец Рафаил скажет: «О-о, рыбка!» – и к нам присоединится.

– Белка, не пускай слюни, тебе нельзя креветок…

Мне этих незабываемых сцен с бачками никакая модернизация не заменит.

Подарок

Трудился у нас летом скотником Борис из подмосковной Балашихи. Старался. Но однажды в воскресенье, когда вернулись все после богослужения и обеда, прилёг он ненадолго отдохнуть и заснул. Бывает так иногда. А ему надо было срочно в коровник идти: навоза с утра в выходные много накапливалось, пока все на службе. У нас уже кормление полным ходом идёт, дойка в разгаре, а вместо жёлоба, куда навоз сдвигают, целый вал по всей длине вырос, работать мешает и вообще непорядок.

Ну ладно, летом легче, чем зимой: мы своё закончили, стадо на улицу выпустили и разошлись. Потом придёт и уберёт.

Через два часа иду зачем-то в коровник, а оттуда Герман выходит довольный, улыбается загадочно. Зашёл – и понятно стало: убрал он всё за Бориса. Навоз вывез, загрузил, почистил жёлоб, подмёл проходы и стойла, ворота открыл. Доски уже просыхают, светлее стало, дышать легко, воздух свежий.

Выхожу из коровника – Борис бредёт навстречу на послушание, еле ноги переставляет. У него, видимо, голова болела. Ему и плохо, и стыдно, что проспал, голову опустил. Я мимо прошёл, ничего не сказал, пускай сюрприз ему будет.

Вечером Борис после правила подходит: «Слушай, а я, когда днём в коровник зашёл, подумал сначала, что ослеп…»

Мне сразу стало понятно, о чём он: нечто подобное и я испытал в свой первый месяц на ферме. Был тогда трапезником. Весь день на кухне: духота, кастрюли, люди, разговоры. В субботу очень хотелось на всенощную. Но голова разболелась, а ещё посуда ждёт немытая. Ушёл к себе, выпил две таблетки цитрамона, лёг, глаза закрыл, настроение на нуле. Когда полегче стало, поднимаюсь тяжело. Тут Миша, сосед, в келью заходит, улыбается:

– Я на службу пешком по зимнику, ты идёшь?

– Не, мне ещё посуду мыть.

Поплёлся на кухню, дверь открываю… и точно будто ослеп: вымытая посуда блестит, кастрюльки расставлены аккуратно, столы чистые, пол выметен. Михаил всё сделал.

Состояние сразу же изменилось. Что тут делать? Только на всенощную идти!

Фонари и звёзды

Мы собирались у лодочного причала перед праздничным всенощным бдением на Рождество Пресвятой Богородицы. Картина, как всегда на Валааме в сентябре, – сказочная: бездонный тёмно-синий небесный купол, усыпанный звёздными россыпями. Казалось, вся вселенная приготовилась к этому событию, принарядилась и замерла в благоговейном ожидании.

В тишине раздался взволнованный возглас Германа:

– Смотрите, братья, какое Господь небо создал!

Я бы так искренне не смог сказать, постеснялся.

Невольно вспоминались слова из «Писем» старца Паисия Святогорца: «Посмотрите на небесные фонарики – звёзды. С какой простотой Божественная рука разбросала их, не используя отвеса и уровня. И как люди отдыхают, глядя на них! В то же время мирские фонари, выстроенные в ряд, утомляют…»

* * *

Мирские фонарики иногда, конечно, тоже к месту приходятся. Когда назад возвращались в три часа ночи, старый лодочный мотор «Ветерок» никак заводиться не хотел. Ждём. Усталость после бдения, немножко нервно и спать охота. А впереди ещё дойка с кормлением и навозом.

Герман в темноте у мотора не тормозит: бензин подкачал, кожух скинул, свечи проверяет, а чтобы обе руки освободить, фонарик карманный зубами держит. Я смотрю, как он орудует ловко, и опять понять не могу – на словах вроде дитё…

 «Не забудите мене, братiе»

Однажды сидим под коровами, доим молча. Герман говорит негромко:

– А я сегодня на старом кладбище был. Там на некоторых могильных плитах надписи: «Не забудите мене, братiе, егда молитеся».

Помолчал немного, вздохнул и опять:

– Вот ведь… Не забудите мене, братие, егда молитеся.

ТРЕЩИНЫ

1999–2000 годы

Была у меня мечта когда-то: найти бы такое место, где «начальников» нету. И вдруг в какой-то момент показалось: так вот же оно, это место, – коровник наш!

Старший по коровнику хоть и молод, но знает всё и умеет: доить, кормить, лошадь запрягать, – заменить может любого, всегда рядом. Начальство высоко на своих орбитах вращается. Братья между собой ссорятся, мирятся – живут, одним словом.

С местными жителями делить нечего: они нам помогают – мы им. Коровы под окнами гуляют, телята бегают. Двери без замков, деньги за проданое на блюдечке лежат никому не нужные. Совесть спокойная: хлеб насущный своим трудом зарабатываем.

Вокруг природа первозданная. Древние скалы, туман над озером, лесная тропинка на усадьбу через мост разрушенный. Лоси, зайцы, лисы в гости заходят. Гадючки на солнышке греются, прежде невиданные перелётные птицы спускаются рядом отдохнуть. Красота. Гармония. Живая история.

Больше года этот момент длился. Расцвёл цветок, поманил и завял, как обычно.

Смена состава

К концу 1998 года прочное, казалось бы, братство сыпаться стало, рушиться. Сначала один уехал, потом другой. Глубокая трещина в декабре прошла, когда послушника Александра на усадьбу перевели.

Во-первых, ещё одного опытного брата рядом не стало. Во-вторых, вместо него старшим по коровнику Германа назначили. А какой же он старший, если младше всех по возрасту и сроку службы?

Что он, например, кормящему скотнику скажет, если сам не кормил никогда? По рациону на бумажке всё сходится, а корова не ест почему-то. Какое тут «послушание», кому это надо? Хочешь не хочешь, а прекословие начнётся. Ну и досталось ему поначалу, много разного о себе выслушал. Не стало мира в коровнике.

В следующем году ещё трое из прежнего состава ушли по разным причинам. Почти полностью состав сменился.

Рухнуло единство.

И понесло…

Герман не хотел этого старшинства, сам растерян был.

– Я, – говорит, – схожу ещё, уточню.

Сходил уточнил. Вернулся задумчивый.

Первое время внешне ничего не изменилось. Но невидимая кошка между нами пробежала уже.

Однажды утром подоили дружно, весело, как раньше, вёдра домываем, настроение отличное… И заговорил вдруг новый начальник незнакомым голосом:

– И вот ещё что… Вы должны, когда из коровника уходите, у меня спрашивать.

Во как! Давно такого не слыхали…

– Кому должны, тебе, что ли? А благословения брать не нужно с поклоном?.. Сделать несложно: сказал бы нормально, как только что разговаривали. Откуда тон казённый взялся, с кого срисовал?.. Да пошёл ты со своим послушанием! Иисуса я знаю, и Павел мне известен, а ты кто?!

Такое доброе утро испорчено!

* * *

И понесло, когда надо и не надо… Теперь очевидно: шла «примерка костюма» – ему самому неловко, следовало помочь, в чём-то уступить, смириться. Но в то время жалости не было.

Через несколько лет Герман признавался:

– Я не знаю, как тогда вытерпел. Сверху начальник фермы давит, а как в трапезную захожу, братья разговор сразу же обрывают. Наверное, только за послушание благодать помогала выдержать.

* * *

У старшего на коровнике привилегия в то время одна имелась: работать на всех фронтах. Всякие отлучки, даже по делу, воспринимались как попытки уклониться от «основного послушания» за счёт братии. Герман это чувствовал и старался дойки не пропускать. Но обязанностей всё прибавлялось, уставал теперь больше, стал просыпать иногда. Летом утренняя дойка начиналась на час раньше, чем зимой, – в четыре. И вот, проспит он, придёт смущённый, а я уже дою, недовольный, не здороваюсь, не разговариваю.

Он несколько раз просил, чтобы я заходил за ним перед дойкой, будил. Но я не заходил. Пускай опаздывает, вину свою чувствует.

* * *

Уезжал он в первый раз за покупками. Зашёл перед отъездом в коровник по-простому, с рюкзаком:

– Помолитесь за меня, братья, в Питер еду, денег много везу, мало ли что.

– Не переживай, – отвечаем. – Все же знают, что у монахов денег нет.

Ушёл. Не то ему хотелось услышать.

* * *

Доим утром, втроём. Герман поделился:

– Я вот вчера… – и рассказал о себе немного.

У меня настроение с утра не очень:

– Да ладно, – отвечаю, – это ты просто…

И вывернул наизнанку по себе. Андрюха-напарник подхватил, дальше тему развивает. Тишина в ответ.

Мы продолжаем донимать лениво:

– Да ты не бойся, мы никому не скажем… мы только дяде Феде скажем.

Смысл «шутки»: если сказать Фёдору, через час об этом вся ферма будет знать – с определённой точки зрения.

Опять тишина. Струйки в подойники цвиркают. Потом Герман грустно так протянул:

– Да-а…

То есть не только его, а ещё и брата полили грязью мимоходом. Не со зла, от скуки. Не проснулись ещё.

* * *

Один раз сорвалось у него с горечью:

– Вы думаете, это слабость, а это не слабость…

И смолк сразу же, самому ясно стало: как же не слабость, если оправдываться начинает, объяснять.

За слабость принималось то, что не отвечал на оскорбления и прощения подходил просить первым. Ну а раз извиняется – значит, точно виноват, лично у меня такая установка была.

Если ошибки по неопытности опустить, не прав он был в том, что в разговорах иногда разделял «мы» на «я» и «вы» – противопоставлял вольно или невольно. Хотя понятно, что не с него это началось.

* * *

В 2000 году два праздника я ему и себе точно испортил.

На Крещение ночью, сразу после всенощной, окунулись все дружно в купель на Монастырской бухте. Мороз, ветер – от этого бодрость ещё сильней. Домой вернулись возбуждённые, радостные.

Герман к нам в келью пришёл, поговорили немного, мирно, хорошо. Он уже уходить собрался, но в дверях задержался:

– Отец игумен благословил мне в Питер завтра лететь по делу.

У меня сразу перевёртыш внутри на сто восемьдесят градусов:

– Куда?! А доить кто будет?!

– Так отец игумен благословил, я не просил!

– Снежинка на раздое, у Ночки мастит! Игумен этого не знает, ты ему сказал?!

Короче, не поехал он никуда.

На Пасху ещё хуже вышло. Вернулись с богослужения утром в седьмом часу уставшие, но радостные, примирённые. Причастились все, разговелись. Вышли вместе, как прежде, дружно в коровник с благими намерениями. И тут не помню с чего, но сценарий похожий. Герман что-то сказал, я опять психанул, ответил грубо, вспоминать не хочется. Настроение всем испортил. Праздничного настроения как не бывало. Ближе к вечеру подошёл к нему прощения попросить, но мимо. Он кивнул: «Бог простит». И отвернулся.

 «Другого позови  кого-нибудь»

Герман однажды говорит:

– С завтрашнего дня вы с Константином послушаниями меняетесь. Он пасти будет, а ты пока на кормление выходи.

Я, как обычно, начал возражать, потом смирился. Но не до конца, осадок остался.

На следующее утро наблюдаю с сеновала, как они вдвоём пасти собираются: Костя, как положено пастуху, с сумой и посохом, Герман верхом на Ранете. «Жаба душит»: опять меня не послушали. А это суббота была. Решил: раз так, буду к причастию готовиться! Давно уже не причащался: каждый день с утра уходил со стадом на пастбище – считал, что это необходимо.

Ближе к вечеру смотрю: что-то не то происходит. Герман народ собрал, ушли куда-то, меня не позвали. Через пару часов вернулись. Поехали на всенощную. В машине братья говорят:

– Тёлка потерялась, искали, не нашли.

«Понятно, – думаю, – говорил же ему меня в пастухах оставить. И не сказал ведь ничего… Ну и ладно, не моё дело, я к причастию готовлюсь». На всенощной исповедался.

Утром покормил скотину, поднялся к себе на сеновал, читаю молитвы ко Святому Причащению. Внизу у келейного корпуса братья уже собираются в ожидании машины на усадьбу. Вдруг Герман вбегает, оживлённый, и сразу:

– Слушай, нашёл! Всё нормально, живая! Просто в расщелину упала! Там неглубоко, метра полтора всего. Я верёвки взял, пошли, сейчас вытащим!

Я смотрю на него… и вылезла «жаба» затаившаяся:

– А Костя где?

– На усадьбе ночевать остался.

– Ну а я не могу. К причастию готовился, машина сейчас уходит. Другого позови кого-нибудь.

Развернулся он:

– Да что ж ты!.. – чуть не со слезами.

Зашагал к лестнице, верёвку швырнул в сердцах куда-то в угол. Мне захотелось его остановить… но победила «жаба».

Не помню, дерзнул ли подходить к Чаше тогда. Помню, как Герман с сеновала уходил расстроенный. Вернуть бы день тот. Поздно.

Вот тебе и слово отца Павла (Груздева)… Как он говорил: «Считай себя хуже всех – будешь лучше всех. Если же ты мнишь о себе, что ты лучше всех, ты глубоко ошибаешься, ты хуже всех».

 «Да зачем мне  это надо?!»

Конечно, не так уж у нас беспросветно было. Хорошего и светлого всё равно в памяти больше осталось. Особенно когда вместе что-нибудь делали. Но как только он «начальника» включал – для меня сразу менялось всё. Я даже заметил как-то: Герман начинает указания давать, а я, ещё толком не разобрав, в чём дело, сразу возражаю. Смешно стало, сказал ему, посмеялись оба. До следующего раза.

Ложка дёгтя бочку с мёдом портит. Сколько таких ложек было, не сосчитать. Забыть легче.

* * *

К августу 2000 года Герман всерьёз из монастыря уходить собрался.

– Да зачем мне это надо?! – говорит. – Лучше уйду опять в горы к отцу Аввакуму.

Открыл помыслы братскому духовнику отцу Геронтию, и они вместе поехали в Троице-Сергиеву Лавру к старцу Кириллу (Павлову) за советом. Взяли с собой ещё одного брата с фермы, Сергия-птичника, которого тоже сомнения одолевали.

Отец Кирилл братьям по головам постучал:

– Куда вы от своих святых, Сергия и Германа Валаамских, бежать собрались?

Сергий сразу вернулся. А Герман сначала на родину поехал, на Кубань: мать навестить, близких и первых духовников – отца Георгия в Тимашевском монастыре и отца-пустынника Аввакума. Такие поездки раз в год в нашем монастыре благословляются вместо отпуска.

Когда непонятно было, вернётся Герман или нет, я вдруг заметил, что его не хватает. Вроде мешал только что, а тут словно погасло что-то – и настроение не то. И связь с девяностыми совсем ослабла – он же почти последний из «золотого состава» оставался.

Рядом ещё несколько человек с тех пор, коровы наши: Ночка, Ласка, Белка, Стрелка, Малышка… как слова из песни, которую не выкинешь. Но не то, не то – не хватает Германа.

 (Продолжение следует)

 

← Предыдущая публикация     Следующая публикация →
Оглавление выпуска