Протоиерей Михаил Резин

Январская ночь. Морозный туман скрадывает очертания домов. Уличные фонари жёлтыми пятнами висят в холодной пустоте и кажутся элементами нелепого ожерелья. Именно так должна наряжаться зимняя ночь, которая только внешне спокойна, а на самом деле – верёвочный мост над бездной, шаткийи зыбкий.

Стою у окна и знаю, что в эту минуту тоже возле окон стоят женщины и мужчины, пытаясь разглядеть тех, кто не может найти себе покоя от ран, кто числится пропавшим без вести, кто противостоит осатаневшему миру.

Вчера после молебна о воинах подошла женщина со впалыми щеками: «Часто снится сын! Из части сообщили, что два месяца как пропал без вести. А он мне снится! “Мама, открой, я у двери, жаль, что не взял ключ…” Выбегаю на улицу в мороз… Пурга – и никого! Он вернётся, как вы думаете?»

Вспоминаю встречу с читателями в областной библиотеке, состоявшуюся два дня назад. Девушка Кира с Донбасса, из Горловки, привезла с собой до сердца пробирающий документальный фильм о погибших детях. Публика собралась рассудительная – в основном женщины в возрасте; вечерние платья и лёгкие шарфики, испытующие взоры: священник на беседе в библиотеке – явление нечастое. Несколько молодых людей – студенты. Люди пришли, чтобы послушать и поговорить «о добром, разумном, вечном». Кира на большой «плазме» показывает фильм и часто прерывает комментарии, сглатывая комок. Пронзительные кадры, короткие судьбы детей, которых уже нет в живых. Их убивали бездумно и жестоко, а часто расчётливо и цинично.

– До сих пор Горловку не оставляют в покое. Налёты дронов, иногда ракеты. Разрушенные дома, погибшие… Недавно скорую атаковали. Погибли фельдшер и водитель. Специально охотятся за людьми и гражданскими машинами…

Слушаю, и на ум приходят строки Киплинга: «По вереску мчись за лисицей, за ланями – в травах густых, а мне предоставь насладиться охотой на ближних своих…» Ничего не поменялось за годы, десятилетия, тысячелетия. Каин стережёт Авеля и не может насытить своей бездонной зависти…

– Когда вы в себе почувствовали писательский дар? – спрашивает меня молодая женщина с мелкими чёрными локонами на лбу, держа в руке диктофон. – Я из областной газеты, хотелось бы узнать… И что для вас, как для профессионального писателя, означает печатное слово?

– Боюсь, что разочарую и вас, и сидящих в зале. Слово – это дар. Божий дар. В начале перестройки на экраны вышел яркий фильм Абуладзе «Покаяние». В нём есть короткий, но знаковый диалог. «Эта дорога приведёт к храму? – Не эта улица ведёт к храму… – Тогда зачем она нужна? К чему дорога, если она не ведёт к храму?» Продолжу мысль. Зачем человеку жизнь, если она не приводит его к Богу? И дар слова для чего, если он не прославляет Того, Кто дар этот вручил? Зачем литература, если в ней нет нравственного закона и она не говорит, что мы в этом мире не одиноки, что с нами Господь?

– Как-то у вас всё прямолинейно и ортодоксально, – говорит корреспондент с холодным отчуждением. – Хотя вы, как церковнослужитель, и не могли ответить иначе… Благодарю! Побежала! У меня ещё одно интервью…

– Коль речь зашла о том, как я начал писать, – обратился я к аудитории, – то расскажу, с чего всё началось. Когда я с родителями переехал из Самарканда в уральский городок Воткинск, восторгам моим не было конца. Бескрайняя зима, сугробы по окна домов, лыжи, мальчишки в ушанках и валенках, снежные крепости, отмороженные щёки и заледеневшие тёплые шаровары, которые я снимал у порога и ставил у печки, как две трубы, которые через полчаса оседали в лужу воды… Разочарования начались в школе. Четвёртый класс. Мои заслуги, как среднеазиатского отличника, были поставлены под сомнение. Особенные возражения были у преподавателя русского языка и литературы Августы Николаевны. Яркая блондинка с голубыми глазами и аскетическим лицом служащей СС, она не знала, что такое улыбка. Двойки и тройки были моим уделом отныне и навеки. Отец строго взыскивал за «это позорище» в дневнике, и я не знал, как мне жить дальше. С грамматикой и правилами правописания у меня никак не складывалось. Да и как иначе, если преподаватель с садистским упорством указывала на мой языковой кретинизм и говорила, что литература и русский – не мои предметы? С детской наивностью я решил овладеть языком. Страница за страницей стал переписывать тексты из какой-то книги. Я полагал, что автоматически моё упорство будет вознаграждено и я просто запомню, как правильно писать без ошибок. Ничего не вышло. И тогда я решил не переписывать чужое, а сочинять своё.

Первый мой рассказ был о том, как я проникаю на космодром, пробираюсь в космический корабль и в грузовом отсеке покидаю злую планету под названием Земля, где живёт и чинит пакости Августа Николаевна. Троек и двоек по русскому не убавилось, но я обрёл дверь в страну фантазий, где был творцом своей судьбы и где оценки по русскому не играли никакой роли. С непонятным детским упорством, сопротивляясь диктату учителя, я стал сочинять свой наивный мир, в котором нашёл утешение. Это были мои первые опыты. И я благодарен своей учительнице, безжалостной Августе Николаевне, которая, не ведая того, воспитала во мне вкус к родному слову и творчеству…

С места поднялся худощавый юноша в клетчатой толстовке:

– Меня зовут Григорий. Учусь на филфаке университета. А как вы пришли к Богу? Или у вас была семья верующая?

– Путь сложный и мучительный! Семья верующей не была, хотя бабушка крестила меня, когда мне было года четыре. Даже помню холодный зимний день, холодную церковь и купель с чуть подогретой водой. Просвирку, которую с трудом пережёвываю, широкие самодельные санки, на которых бабушка с крёстной Шурой везут меня под горку. Русские классики, литература, пронизанная христианством, жизненные испытания, которые в какой-то момент посыпались на мою буйную голову. Я ощутил зыбкость бытия и ограниченность своих сил, в которых до некоторых пор не сомневался. Начались поиски смысла жизни, которые привели в Православную Церковь. Совершенно осознанно принял священство, когда мне было 40 лет, когда за спиной были преподавание общественных дисциплин, комсомольская работа, учёба в разных учебных заведениях, переезд с семьёй из города в город, из страны в страну…

Снова поднялся Григорий:

– Вы, как образованный человек, знаете, что ещё в девятнадцатом веке Ницше произнёс свою знаменитую фразу о том, что Бог умер. У него были основания это утверждать, не так ли? Немецким солдатам в годы Первой мировой войны раздавали десятки тысяч экземпляров «Так говорил Заратустра», чтобы мечта о сверхчеловеке поддерживала их дух. Двадцатый и двадцать первый века только подтвердили правоту философа. В Христа и Его Церковь в наше время верит всё меньше людей на планете. Даже в нашей стране, которую любят называть Святой Русью. Какая там святость, если храм посещают едва ли два процента, когда матерятся все от мала до велика, о сущности христианства не знают даже те, кто регулярно посещает церковь?!.

– За эти трагические годы кто только и что не говорил! Ницше закончил свои дни в Базельской психлечебнице, как и подобает человеку, отвергающему Бога. Упаси нас Господь от такой смерти! Никто не отменял и не отменит диагноз пророка Давида: «И сказал безумец в сердце своём: нет Бога»! Человек, отвергающий Бога, изначально разрушает сначала свой духовный остов, а затем и физический. То, что на планете идёт процесс апостасии, бесспорно. И это только подтверждает слова Христа: «Сын Человеческий, придя, найдёт ли веру на земле?» Интересно, что наши современники, не столь знаменитые, как Ницше, интуитивно проговаривали глубокие вещи о смыслах происходящего. И не философы вовсе или богословы, а певцы и барды. Например, Виктор Цой, у которого есть поразительные слова: «Земля. Небо. Между землёй и небом – война. И где бы ты ни был, что б ты ни делал, между землёй и небом – война…» Достоевский добавляет: «…а поле битвы – сердца людей». Этим обозначено извечное противостояние Бога и сатаны. И от этого не уйти никому и нигде не укрыться. Можно сколько угодно говорить о своей индифферентности к религии, но ты или с Богом, или с сатаной. Нейтральной полосы нет…

Руку подняла пожилая особа с короткой стрижкой и подведёнными глазами:

– Со школы мы помним слова Некрасова: «Сейте разумное, доброе, вечное, сейте! Спасибо вам скажет сердечное Русский народ»! Где же в ваших тезисах, простите, «доброе, разумное, вечное»? Если вас послушать, то всем надо податься в церковь и там хором восклицать: «Господи, прости»? И на колени? Пост, молитва, юбки в пол? Правильно сказал молодой человек: христианство изжило себя, сейчас совершенно другое время!

– Время всегда было одно, и оно предлагало один и тот же выбор: ты или с Богом, или с противником Его. Любой релятивизм приводит к крушению или отдельной человеческой жизни, или целого человеческого сообщества. Что мы и наблюдаем. Попытки устроиться на земле без Бога – «мы наш, мы новый мир построим!» – это всегда кровь, боль, крушение надежд… Как пример – «Катехизис революционера» Сергея Нечаева. Имя его в своё время гремело, слова его зажигали сердца. Вот хотя бы некоторые его положения:

«Революционер – человек обречённый. У него нет ни своих интересов, ни дел, ни чувств, ни привязанностей, ни собственности, ни даже имени. Всё в нём поглощено единственным исключительным интересом, единою мыслью, единою страстью – революцией. Он в глубине своего существа, не на словах только, а на деле, разорвал всякую связь с гражданским порядком и со всем образованным миром, и со всеми законами, приличиями, общепринятыми условиями, нравственностью этого мира. Он для него – враг беспощадный, и если он продолжает жить в нём, то для того только, чтоб его вернее разрушить… Он презирает общественное мнение. Он презирает и ненавидит во всех побуждениях и проявлениях нынешнюю общественную нравственность. Нравственно для него всё, что способствует торжеству революции. Безнравственно и преступно всё, что мешает ему… Все нежные, изнеживающие чувства родства, дружбы, любви, благодарности и даже самой чести должны быть задавлены в нём единою холодною страстью революционного дела».

Прочитав это приготовленное заранее высказывание революционера, закрываю блокнот и продолжаю:

– С точки зрения человеческой морали, это совершенно безнравственная установка психически неуравновешенного типа. С точки зрения религиозной – бесовское сознание. И в том и в другом случае нечто нечеловеческое. И всем этим питается демон Революции… О последствиях говорить не буду, все вы здесь люди образованные… Приведу пример прямо противоположный – слова из допроса протодиакона Николая Тохтуева:

«Вот уже 23 года существует советская власть, и я ничем не проявил себя враждебным по отношению к ней, был лояльным, исполнял все распоряжения, налоги всегда выплачивал исправно. Вся моя вина в том, что, будучи убеждённым христианином, я держусь своих убеждений и не хочу входить в сделку с совестью… Я хочу очиститься страданиями, возложенными от вас на меня, и я их приму с любовью, потому что знаю, что заслужил их. Вы нас считаете врагами за то, что вы не верите в Бога. Но если рассмотреть глубже и по-христиански, то вы нам не враги, а спасители наши. Вы загоняете нас в Царство Небесное, а мы того понять не хотим. Бог дал вам такую власть, чтобы она очищала нас, ведь мы, как говорится, заелись… Разве так заповедовал Христос нам жить? – нет, и сто раз нет. Поэтому нас надо стегать, чтобы мы опомнились. Если мы сами не можем, то Бог так устроил, что вы насильно нас тащите в Царство Небесное, и потому нужно вас только благодарить…»

– Да-да, всё это мы знаем, – говорит коротко подстриженная особа. – Но всё это не так однозначно, как вы говорите. Расскажите о религиозной сути вашего служения. И почему это важнее литературного творчества? И где доказательства существования иного мира, о котором постоянно твердят верующие?

– В самом начале моего служения священником на приходе произошёл такой случай. Напомню, что времена были ещё советские, партийная идеология владела умами. Скончалась известная в нашем городке женщина – преподаватель обществоведения в техникуме Роза Афанасьевна. Член партии, убеждённый коммунист, она ещё в молодости сменила имя в честь Розы Люксембург, которую чрезвычайно почитала. Имени её в крещении никто не помнил, да и было это совершенно не важно. Отпевать её никто не собирался, но она за несколько дней до кончины всё же предупредила: никаких попов! Хоронили тогда, если помните, с духовым оркестром. Гроб украсили красным бантом. Накануне у одра умирающей собрались дети: три сына, которые жили в разных городах Союза и занимали ответственные должности. Один – полковник истребительной авиации. И вот в какой-то момент Роза Афанасьевна, едва дышавшая, вдруг широко открыла глаза и твёрдо произнесла: «Дети, молитесь, все молитесь! Умоляю вас!»

И с этими словами умерла. Рано утром трое мужчин стучатся в строжку при храме, требуют священника. Сторож звонит мне. Они мне всё рассказывают: «Как быть? Понимаем, что хоронить по-партийному нельзя, а как отпевать, если даже имени её в крещении не знаем?»

Дозвонился я до епархии, до владыки митрополита Николая, доложил ему о случившемся. «Отпевать надо, тем более что было такое знамение. Отпевайте так: вместо имени усопшей говорите: “Ты Сам, Господи, ведаешь имя её…”».

Та, что задала вопрос, поднялась. С ней ещё две женщины.

– Мы вообще-то пришли на литературный вечер члена Союза писателей СССР, а не на церковную проповедь! Предупреждать надо, Ирина Васильевна!

Эти слова были обращены к администратору библиотеки.

Направились к гардеробу.

Ирина Васильевна, виновато улыбаясь, посмотрела на меня. Тут поднимается, опираясь на костыль, богатырского роста мужчина в камуфляже. Я, признаться, принял его за охранника.

– Батюшка абсолютно прав. Бог не с теми, кто больше знает, а с теми, кто нуждается в Его помощи. Давайте-ка поезжайте на «передок» или в заглублённый полевой госпиталь! Там всё и поймёте! И никаких лекций вам не надо будет!..

– Вы лучше скажите, – повернулась к нему всё та же недовольная дама, – когда война закончится?

– Когда закончится – не знаю, – усмехнулся мужчина. – Но не будет ли чего похуже!

Люди встают с мест и хлопают:

– Спасибо вам, батюшка! Нам очень понравилась встреча! Ирина Васильевна, давайте ещё запланируем!

Прощаются, благодарят, берут благословение, спрашивают, где можно найти мои книги.

Подходит ясноокая хрупкая девушка:

– Благословите в гости съездить!

– Хорошо, только держи себя в рамках, рассудительно.

– Не обещаю…

Мой падший ум сразу же рисует картину молодёжной вечеринки, где стираются все грани.

– Почему?

– Я реабилитолог, еду к раненым на СВО. Уже не первый раз, но всегда как в первый. Сердце разрывается на части от увиденного… Потом несколько дней не могу прийти в себя!

На глазах слёзы.

– Как тебя звать?

– Ангелина.

– Какое чудное и уместное имя! Ты для них ангел.

Она заплакала:

– Это они ангелы, батюшка. И место, куда я еду, называется Гавань Ангелов.

Она склоняется к моей руке и целует. Я беру её солёную от слёз ладонь и вкладываю в неё большую просфору, которую захватил с собой из храма, сам не зная, для кого она будет предназначаться…

← Предыдущая публикация     Следующая публикация →
Оглавление выпуска