Светлана ЖЕЛЕЗНОВА

Светлана Железнова, автор публикации

На том свете

Выпрошенный крест – самый тяжёлый. Так говорят старцы. Да, я выпрашивала эту жизнь, что тут лукавить.

Помню, как в один из особенно стылых ноябрьских вечеров едва шла по ледяному полю, в которое превратилась автостоянка возле супермаркета, с огромной магазинной тележкой, держась за неё, поскальзываясь на каблуках, к остановке маршрутки. Только что, почти в ночи, был сдан в печать номер журнала, в котором я работала выпускающим редактором, а теперь надо было дотащить мешки с продуктами домой и приготовить ужин для дочек. Я ползла по этому полю, и такое отчаяние накрывало меня, что слёзы катились сами собой, бесстыдно и неудержимо, и не было надежды, что кто-нибудь когда-нибудь поможет мне тащить этот жизненный воз, и не было больше сил. А жить надо было всё равно, и я взмолилась Богу, выпрашивая перемен и чуда. Конечно, «не в этой стране». И желательно «не с этими мужчинами». В «этой стране» и с «этими мужчинами» я уже нахлебалась, другие казались лучше, умнее и добрее.

Когда в редакции мне предложили съездить в Норвегию в пресс-тур, я даже обиделась. Другие-то ездят в Италию и во Францию, а Норвегия – что? Перед внутренним взором замаячили карликовые берёзы и камни, покрытые мхом. Ничего себе, пресс-тур. Что потом писать-то?

Тем более ошеломила меня Норвегия своей красотой. Зелёные, жёлтые, оранжевые и тёмно-красные густые лиственные мазки по скалистым горам, прозрачность воздуха и промытость каждого камня и листочка, как будто бы в этих местах вообще не существует пыли и грязи; старинные города с ярко-белыми кукольными домиками, в каждом из которых хотелось остаться навсегда и забыть, забыть про все свои скучные и тягостные проблемы. И забыться в этой сказочной жизни. «Все эти старинные домики под завязку набиты современнейшей утварью и электроникой, – говорила экскурсовод, пока наш автобус катился по узким улочкам. – Жить в них очень комфортно!»

О-о-о… Бойтесь, как говорится, своих желаний. Мне бояться было уже нечего, и мои молитвы были услышаны. В этой поездке я познакомилась со своим будущим норвежским мужем.

Сидишь себе на опостылевшей работе – и вдруг раздаётся звонок, и далёкий друг по переписке из Норвегии предлагает тебе встретиться сегодня вечером в центре города. Какого города? «Санкт-Петербурга, конечно! Я приехал и остановился в отеле на Суворовском проспекте, – говорит он. – Не помню название отеля, странное название, как у драгоценного камня».

Я шла на встречу (навстречу?) по февральскому месиву из снега и воды и усилием воли не давала всплыть на поверхность вопросу, который уже трепыхался в глубинах моего сознания: «Куда тебя опять несёт?»

Более актуальным в тот момент казался другой вопрос: «А вдруг он мне не понравится – и что тогда делать?» К номеру я подходила на полусогнутых, так и не найдя ответа. Я ведь даже притвориться не смогу, если что. Да и в том, что вообще осмелюсь постучать в дверь номера, я очень сомневалась. К счастью, Бьорн, поджидая, стоял у дверей… И он мне понравился. Я ему тоже. Через неделю он опять примчался в Питер. И начались наши встречи и расставания, поездки друг к другу в гости и мечты. И закончилось это регистрацией брака в суде города Бергена.

После этого события мы заехали домой отдохнуть перед следующей частью программы – праздничным ужином. Уселись все в рядок на огромном диване. Я, Бьорн и его друзья. Они возбуждённо и весело переговаривались. На норвежском языке. И тут я впервые остро осознала: а ведь я не уеду, как обычно, через недельку домой, так и останусь теперь на этом диване.

Психологи различают несколько этапов адаптации эмигранта в другой стране. И первый из них – эйфория. Всё получилось, жизнь прекрасна и удивительна, и будет ещё лучше. Это якобы потом уже сквозь розовую дымку иллюзий начинает проступать реальность, а вместе с ней приходит депрессия.

Так вот, у меня не было никакой эйфории. Я как-то увидела на книжной полке нового мужа книгу с Казанским собором на обложке, и ностальгия дёрнула сердце, как зубная боль в ответ на холодное. Потом боль превратилась в ноющую и больше не покидала меня. Странно, можно ведь было взять билет и улететь в Питер, но меня как будто заколдовали. Казалось, что всё это далеко-далеко, на другой планете, и мне не суждено больше пройтись по Невскому… Глаза мои не глядели бы на эти беленькие, аккуратные, одинаковые домики, рассыпанные по склонам гор. Я не замечала открыточной красоты этих гор. Не чувствовала запахов. Говорят, что так бывает при сильном стрессе. «А ведь я могла бы полюбить эту страну только за запахи: цветов, травы, моря, – думала я. – Как люблю дюны Финского залива, густой дух горячей сосновой смолы и сохнущих водорослей». Фьорды красивы, они просто великолепны. Я хотела полюбить их. Это было бы спасением. Но здесь надо мной висел только холодный, тяжёлый, мокрый туман.

«Фьорды просто великолепны»

Скоро чужие скандинавские лица стали казаться мне почему-то изощрённо-уродливыми. И, глядя какой-нибудь фильм, я загадывала, что, если в титрах встретится русское имя, всё будет хорошо… Тяжкая болезнь – ностальгия!

А потом просто кончилась энергия жизни. Потому что не было русского неба над головой – неба, которое слышит тебя.

Норвегия

Однажды я шла с работы и меня охватило чувство странной нереальности происходящего. Как будто в заколдованном царстве из тумана выступала то скала с одиноким скрюченным деревцем на вершине, то круглый холмик, поросший слишком ярким, ядовито-изумрудным мхом, то рассеянный луч света, лежащий на тумане, как на подушке…

Я вдруг всё поняла. Ну конечно! Недаром говорят, что эмиграция – это маленькая смерть. Я на том свете – вот оно что! Блуждание в тумане, близкие и друзья далеко, чувство сверхъестественной тоски – так, наверное, и чувствуют себя несчастные души, которые ещё не поняли, что с ними стряслось.

Эта мысль неожиданно успокоила меня. Да, это смерть. Но не окончательная. А значит, есть надежда на возвращение к жизни. Перерождение. И тогда границы моей родины растянутся от Урала, где я родилась, до Петербурга, где прожила всю сознательную жизнь, а потом и до Норвегии, где, возможно, я умру уже навсегда.

От каждого свой спрок

Norsk språk (норвежский язык) я начала изучать ещё в России. Старенькая переводчица сурово гоняла меня по окончаниям на ng, которые пишутся, но не произносятся, шипящим буквосочетаниям sk, sjk и звукам, которые надо произносить как i, сложив губы колечком для о. В общем, это и были все трудности. «Простой язык, – радовалась я. – Не то что английский с его “говорим не так, как пишем”».

Но здесь, в Норвегии, в моей первой языковой школе окончания вдруг зазвучали, а шипящие перестали быть таковыми. Оказалось, наш учитель из Осло – а там свой диалект. Когда я стала более или менее различать слова в общем потоке речи, то поняла, что и муж говорит как-то не так, и попыталась научить его правильной – столичной – речи. На что он посмеялся и сказал, что так говорят только педики. Надо же, я как-то оказалась причастна к этому миру.

Неприятным сюрпризом стала для меня какая-то третья разновидность языка, на которой говорил учитель другой, более продвинутой, группы, куда я перешла позже. И четвёртая, на которой говорил учитель, подменявший нашего, когда тот болел. И пятая. И шестая… Оказалось, тут все говорят на разных диалектах и чуть ли не на каждой улице Бергена свой язык.

Языковую практику я проходила в библиотеке. Когда сотрудники представлялись мне в первый день, каждый, кроме имени, называл ещё и место своего происхождения, чтобы я могла понимать разницу в произношении. Естественно, от ужаса мне заблокировало мозг, и я перестала понимать их вообще.

Чувство, близкое к негодованию, я испытала, узнав, что в Норвегии существует к тому же два государственных языка (вообще три, но крепко надеюсь, что язык саами меня на коснётся) – букмол (bokmål) и ниношк (nynorsk). Букмол (буквально книжный) – официальный, сложившийся в те столетия, когда Норвегия была под пятой Дании, соответственно, близкий к письменному датскому. А ниношк гордые норвежцы создали сами после освобождения от всех братских объятий. Он хотя и называется «новый норвежский», на самом деле выработан на основе старых диалектов, на которых говорили их предки – крестьяне и рыбаки.

Ниношк обязателен к изучению в школе наравне с букмолом. В одной и той же газете можно встретить статьи и на ниношке, и на букмоле. Сначала я просто думала, что читаю «лёгкую» статью, когда понимала, о чём речь, и «сложную, серьёзную», когда не понимала. Теперь меня не проведёшь! Я частенько почитываю в библиотеке барнебекер (barnebøker) – книжки для детей – и сразу понимаю, если мне попадается что-то на ниношке. Правда, у меня есть нехорошее подозрение, что в своём языковом неведении я одолела заодно и несколько сказок на датском, слишком уж много в них было «странных и незнакомых» слов.

Я, конечно, мечтаю, чтобы ниношк отменили, а все норвежцы заговорили бы на красивом букмоле в его столичном варианте. Но эти мечты пустые, и озвучивать прилюдно их не стоит, если я не хочу стать врагом нации. Норвежцы очень дорожат своим identitet и никогда не станут говорить на очищенном от диалектов языке, хотя и сами частенько не понимают друг друга. Зато они нашли замечательный способ решения этой проблемы. «Hva sa du?» («Что ты сказал?») – постоянно переспрашивают они друг друга.

Окрошка

Норвежцы очень любят поговорить о еде. Наверное, это повелось с тех времён, когда здесь царила невообразимая бедность, и солёная селёдка с картошкой, а то и без, была блюдом на все случаи жизни – и в будни, и в праздники. До времён появления нефти. Так вот, праздники, вечеринки, поездки и прочие мероприятия оцениваются норвежцем прежде всего по качеству и количеству еды, которую удалось отведать. «Вкусная еда», – обязательно отметит он после очередного selskap.

Вот и мои сотрудники в библиотеке каждый день донимали меня: «Что ты будешь готовить на обед?» Обед в Норвегии – в пять часов вечера. Поэтому к концу рабочего дня они начинали поверять друг другу затаённое: что сегодня надумали приготовить. А за утренней чашкой кофе с горящими глазами докладывали общественности, как всё прошло. Обстоятельные разговоры на эту тему вызывали у меня уже нервный смех. Тем не менее однажды я неожиданно для себя рассказала жадным до новенького норвежцам, что есть такой русский холодный суп, который называется «окрошка», и готовится он на квасе. Объяснить, что такое «квас», у меня не получилось, и я обещала устроить пробу окрошки, взяв с них обещание не давиться ею, если не понравится, а просто и честно отказаться есть. Я никогда не делала кваса сама, и мне нужно было пространство для отступления.

И вот счастливый день настал. Я принесла кастрюлю с начинкой, отдельно квас, который шибал в нос дрожжами, а также ложки и плошки.

Скажу сразу – окрошку поняли не все. К квасу отнеслись недоверчиво (он того стоил). Правда, директор библиотеки посоветовал мне открыть свой ресторан. Очень воспитанный и деликатный молодой человек. Одна из сотрудниц, пробовавшая окрошку последней и в одиночестве, подошла ко мне и простодушно сообщила, что было очень вкусно, потому что она догадалась налить поменьше соуса. Я улыбалась и кивала. То, что «соус» – это квас, до меня дошло позже.

Уходя с работы, я молилась только о том, чтобы их не пронесло. Иначе в этом отдельно взятом кусочке Норвегии репутация русской окрошки была бы сильно подпорчена.

Потому что мне это нравится

Моим основным занятием в библиотеке было прислушиваться, как и о чём говорят норвежцы, и приводить в порядок старые книги – оборачивать их в прозрачную липкую плёнку и приклеивать на заднюю обложку распечатанные ярлычки. В процессе я часто открывала книги, читала, выхватывая какие-то слова, предложения, и эти книги, это место за столом в уголке и хаотичные попытки что-то понять нагоняли на меня дикую тоску. Какое-то бесконечное марево. Стоило чуть очнуться, как передо мной вставал вопрос: что тут делаю я, русская журналистка из Петербурга? Что делаю и что делать?

Я смотрела на своих сотрудников и размышляла: а чем они живут? интересно ли им работать? чем заполняют они длинные осенние и зимние вечера? По дороге с работы домой рассматривала разбросанные по горам беленькие домики. Что делают сейчас их хозяева – ужин и телевизор с котом на коленях?

Однажды Бьорн сказал, что на нашем острове Аской в Струссхамне будет выступать известная музыкальная группа. Я так обрадовалась! Наконец-то можно будет отдохнуть душой и посмотреть, чем живут норвежцы. По дороге думала о том, как будет выглядеть зал: мне он представлялся большим, похожим на театральный, как в Петербурге, и даже с занавесом. Аберрация сознания на фоне ностальгии.

Тем сильнее оказался удар – это был огромный металлический ангар, внутри которого находились самодельная сцена и грубо сколоченные столы и лавки. Хлев. Я прошла его насквозь и вышла на другом конце. Бьорн даже не пытался меня остановить. На другом конце стояла группа знакомых ему мужчин. Один из них, на свою беду, задал мне извечный вопрос, который, вероятно, придумали спецслужбы для пыток эмигрантов: «Нравится ли тебе в Норвегии?» Я уже приноровилась отвечать на него уклончиво: «Нравится, но я всё равно скучаю». Но не в этот раз. «Не нравится», – ответила я смело, как партизан на допросе, глядя в его лицо. Мужик сразу всё понял. «Так, может быть, назад, в Россию?» – резонно спросил он. «Именно», – поблагодарила я его за понимание.

– Что ты делаешь? – шипел Бьорн, выволакивая меня с культурного мероприятия. – Это же самый большой сплетник на Аской!

– Да видала я твоего сплетника! Я вообще завтра собираю чемоданы. С меня хватит!

Вырвавшись от мужа, я отправилась домой пешком, не вполне понимая, где нахожусь относительно этого самого дома. Какой-то внутренний навигатор спас меня, и я после горестных блужданий добралась до родных пенатов поздно ночью. Бьорн спал.

Эти «сладкие» воспоминания я привела как пример того, насколько первые годы не понимала, как всё устроено в Норвегии.

Постепенно я узнала, что в этих беленьких домиках этими самыми длинными осенними и зимними вечерами кипит вполне себе насыщенная творческая жизнь.

Первым моим потрясением был высокий и белокурый Бас Влам, который время от времени подрабатывал в нашей библиотеке. Голландец и, как оказалось, каллиграф с мировой известностью, Бас учился каллиграфии в Нидерландах и Лондоне, на курсах Дональда Джексона, Жана Ларше, Дэвида Хауэллса и Астрид Схолтен. Это известные люди в каллиграфическом мире. Бас переехал в Норвегию и открыл свою студию и выставочный зал в подвальном помещении собственного дома. Он является учредителем и председателем одного из самых старых Северных обществ каллиграфии, имеет учеников по всей стране. Бас жил каллиграфией, постоянно осваивал различные методы письма, без конца летал по всему миру на выставки и семинары. Страницы в его календаре были заполнены на несколько лет вперёд. «Изображения – это результат процесса созревания идеи в моей голове, которое может происходить в течение нескольких дней или нескольких лет, в зависимости от того, насколько трудно мне найти способ, чтобы адекватно передать текст. Если я смогу дать “читателю” возможность по-новому взглянуть на знакомый текст, возможно, с удивлением – я буду счастлив!» Об этом говорил он мне, забытой миром и людьми, в моём уголке со старыми книгами.

Ещё одна сотрудница – Кирстен – оказалась фотографом. И это были не просто фотографии, сделанные мыльницей на субботних посиделках. Эти великолепные профессиональные фотографии она рассылала, кроме издательств, всем сотрудникам библиотеки каждую пятницу, сопровождая коротким стишком. Например, вот таким:

Привет всем и каждому!
Лодка и рыбалка,
Человек и кот.
Снова выходные,
Солнышко нас ждёт!

Была ещё у нас читательница, друг библиотеки и библиотекарей, Хельга. Она проводила в читальном зале, а потом уже и в комнате для сотрудников столько времени, что стала нам почти родной. Хельге было 70 лет, и она изучала латинский язык и русский в университете. Однажды я спросила Хельгу, почему она занялась языками (деликатно опустив «в таком возрасте»). Она ответила, что ей это просто нравится, а потом даже написала об этом сочинение специально для меня на русском языке:

«Меня зовут Хельга, я студентка. Я работала в больнице всю жизнь, сначала как медсестра и потом как врач. Я всегда интересовалась языком. Много лет жила и ходила в школу в Голландии, и там мы тоже учили немецкий, английский и французский язык. Несколько лет тому назад я стала пенсионеркой.

Однажды, когда была хорошая погода, солнечно и красиво вокруг, я была свободна и могла делать то, что я хочу. Я оказалась в библиотеке и заинтересовалась чтением латинских слов. Тогда я поняла, что я действительно хочу делать это. Так я стала студенткой и изучать латинский язык. А вчера был уже экзамен и я очень рада, что не ошиблась с выбором. Это очень интересно».

Стиль и орфография, как говорится, сохранены.

В общем, чего не отнимешь у норвежцев, так это того, что они просто делают то, что им нравится, не загадывая, кому и зачем всё это понадобится. Это нужно им – и это главное. Здесь всегда найдётся какая-нибудь избушка, где живёт какая-нибудь мировая знаменитость, или железный ангар, где на сцену выйдет всемирно известная рок-группа. Ну, может быть, насчёт всемирно известной рок-группы я преувеличиваю. Всё-таки есть и в Норвегии приличные залы. Но тенденцию вы поняли.

Уберите тут за мной

«Вы, кто будет убирать тут за мной, я прошу выполнить всё, что я попросила. Только без папы».

На столе, на диване лежали кучки вещей с прикреплёнными к ним жёлтыми бумажками, на которых было написано, что это и кому отдать. Мы рассматривали эти бумажки и пока не понимали, что это: «Это вот тебе, Бьорн. А вот смотри ещё, она пишет про кота». Было написано: «Позаботьтесь о Германе, он мне как сын».

А где она лежала, когда её нашли? – мне почему-то было важно найти это место. Как будто это место могло что-то подсказать. Ответ уже был. И мы видели его своими глазами. Но он не доходил до наших мозгов. Как будто бы какая-то последняя преграда защищала нас перед гибелью. Нашей гибелью, не только её. Ещё не верилось, ещё не вмещалось в сознание.

Теперь мне казалось, что мы вошли в эту её квартиру почти спокойными, потому что всё уже было позади: и страшное известие, которое застало нас в Питере в тот момент, когда мы накрывали стол для гостей, и три дня по маршруту Россия – Норвегия на машине, и общение с похоронным бюро, и вежливый отказ на нашу просьбу попрощаться с ней: «Мы не рекомендовали бы, она три дня пролежала в квартире…» И, наконец, похороны, которые прошли на достойном уровне: белый гроб, много цветов, живая музыка, тёплые прощальные слова родных и друзей. Подруги рассказывали, как она любила жизнь и друзей и всем старалась помочь. Только одна из них не могла скрыть своё отчаяние и злость: может быть, она и старалась всем помочь, но конкретно ей помочь никак не удавалось, и всё катилось к чертям, и никто ничего уже не мог поделать.

Таблеточная зависимость, говорят, круче героина. Подсесть легко, а соскочить невозможно. Она подсела на таблетки, когда сделала операцию на желудке и что-то пошло не так. Задели какой-то нерв, начались боли и неконтролируемая тошнота. И таблетки, которые взяли под контроль и боли, и тошноту, и её сознание. Зачем нужна была эта проклятая операция? Ей хотелось любви.

Однажды она, поедая на моих глазах третью булочку и чувствуя себя как будто неудобно из-за этого, сказала: «Знаешь, мне кажется, у меня внутри есть огромная дыра, и я заполняю её булочками. Если я не буду есть булочки, у меня начнётся паника. Да. Паника, что никто не любит». «Эту дыру тебе надо заполнять любовью», – сказала я тогда, и это прозвучало почти жестоко, потому что эта дыра требовала только одной любви – материнской. А мать давно умерла, спившись и бросив своих детей. Она ни разу не была на её могиле – за то, что та навсегда оставила её маленькой, некрасивой, нелюбимой, никому не нужной девочкой. И булочки её не спасали. И операция не спасла. Она похудела и стала красивой, но дыра никуда не делась и требовала теперь не булочек, а таблеток. И любви. А любовь всё более ускользала от неё. Даже дружеская, даже родственная любовь не выдерживала соседства таблеток. От неё отвернулись все друзья, братья, сёстры. Все перестали понимать, где в её выходках таблетки, болезнь, а где просто эгоистическая придурь.

Хотя что значит придурь? Это только кажется, что эгоист – это человек, который гребёт под себя исключительно из любви к себе. А на самом деле нет у него любви и никто не даёт её бесплатно, поэтому надо запасаться. Это, знаете ли, как «сам себя не полюбишь, никто не полюбит»…

Мы как-то подготовились «к встрече» за те три дня, которые ехали в машине из России в Норвегию. Мы думали, что её организм в 38 лет не выдержал такого количества таблеток, которое она потребила за последние годы. А может быть, она купила какие-то неизвестные таблетки и её сердце не выдержало. Было очень жаль, но внутренне мы были готовы это пережить.

Удар оказался ошеломляющим. Я смотрела на эти жёлтые бумажки и ощущала этот удар странно растянутым во времени, я чувствовала его начало и понимала, что у него не будет конца.

Я вышла на балкон. На растяжке сушились белоснежные полотенца. Стояли два кресла в винтажном стиле, как она любила – у неё был хороший вкус, – и лежали засохшие цветы. Что это за цветы? «Не знаю, возможно, это я купил ей, когда мы уезжали, у неё был день рождения, правда, она сама не помнила о нём, – сказал Бьорн. – Пойдём отсюда». «Нет, подожди-подожди. Я хочу ещё побыть здесь». Я не хотела уходить. Я, наверное, хотела бы остаться в этой квартире навсегда. Я стояла и плакала, и это было легче, потому что я была ещё целая. Я знала, что мы уйдём отсюда только разорванными надвое. Одна половина будет «до» – и она останется в этой квартире. А вторая половина будет «после» – и с ней, истекая болью, нам надо будет жить и знать, что не смогли ничего сделать, чтобы этого не случилось.

Когда человек погибает, это так обыденно. И ничего не поделать, потому что устали, потому что бесполезно. И вообще, каждый человек сам отвечает за свою жизнь. Свою голову не приставишь, чужую жизнь не проживёшь. А потом человек уходит. Всегда раньше, чем ожидалось. Потому что ожидалось – никогда. Всё же на самом деле будет хорошо в этом лучшем из миров. Надо только дождаться места в больнице.

Я знала, что мы выйдем и рассыплемся, как фигуры из песка.

И мы рассыпались. И тоже поняли это не сразу. К нам домой приходили и священник, и психолог, и дьякон, и кто-то ещё из коммуны. И Бьорн говорил: «Как хорошо, что мы смогли с вами поговорить, теперь мне стало всё понятнее и легче жить». А вечерами читал её дневники, где она планировала «золотой укол». И сходил с ума от жалости к своему, не сумевшему выжить, ребёнку.

А я начала плакать по утрам. Просыпалась и видела её перед собой в ту последнюю встречу. Она попросила меня отвезти её в «Европриз» – огромный хозяйственный магазин. Вышла к машине, опять уже толстая, с огромной сумкой, в которой было напихано всё, в том числе и компьютер. Села в машину и начала краситься. «Зачем? Мы же только туда и обратно! А сумка зачем?» Ах, как мне не хотелось затягивать встречу. «А я хочу потом в кафе посидеть в Интернете», – сказала она. В хозяйственном магазине она купила огромное количество больших свечей. «А свечи зачем?» – «Понимаешь, у меня так мрачно в квартире, мне нужно много свечей, мне это необходимо, понимаешь?» Потом мы поехали в торговый центр – туда, где кафе. Ей понадобилось ещё в аптеку, мне – на почту. У меня была уже встреча назначена, так что бегом-бегом, чтобы не видеть этих глаз, всегда очень внимательных, как будто заглядывающих тебе в душу, не видеть эту неуклюжую фигуру, чтобы не думать, как ей хочется неторопливо вместе прогуляться по магазину, а потом посидеть, выпить кофе и поговорить – ну да, опять о том, что врач не хочет выписывать ей таблетки, которые, она считает, ей бы наконец помогли. Не слышать этой её внутренней мольбы провести с ней время как обычно, так, как будто бы и нет этого надвигающегося кошмара, этого мрака, который заполнял всё больше и больше не квартиру её, а сознание.

А потом мы уехали и не оставили ей ключа от нашего дома. Она начала уже покупать таблетки на улице и «добывать деньги». У неё начали появляться странные знакомые с вещами для продажи. Нам не хотелось неприятностей. «Наверное, это было уже слишком для неё», – сказал потом Бьорн.

Я не знаю, как всё это убрать за ней. И за собой.

Кружка

Мне не нравилась моя работа. Я ходила в школу, где работала в СФО, продлёнке, по-русски говоря, сцепив зубы. По дороге читала молитвы и вспоминала советы психологов, как надо радоваться жизни, несмотря на.

Коллеги скалились улыбками, но не упускали шанса ткнуть меня носом в ошибки. А их было не счесть. Я ведь шагу не могла ступить без ошибки.

Я не понимала, что продукты должны храниться в холодильнике, что всему на кухне предназначено своё место. Хорошо, что наша хозяюшка-кухарка Сольвейг не уставала мне это терпеливо объяснять. Обаятельный Эйрик подсказывал мне, что лучше наполнять водой два кувшина сразу из-под двух кранов, тогда мы не потеряем драгоценного времени, которое принадлежит детям. Веселушка Анне напоминала, что родителям детей будет неприятно наблюдать сидящего на скамейке воспитателя – и зачем им знать, что прогулка длится уже четвёртый час. Ну и, конечно, я не могла бы выполнять свою работу качественно, если бы в группу, где играли дети, периодически не заглядывала наш лидер Линда и красноречиво не указывала пальцем, куда и на кого мне следует обратить внимание.

Жаль, конечно, что мы, иностранцы, совершенно не соображаем, как надо жить и работать. Это омрачало настроение не только мне, но и директору школы, которая разговаривала со мной как с умственно отсталым ребёнком, требующим плюшек, которые ему не предназначены. Это и понятно, на плюшки и так много желающих, и по праву! Но существует, видимо, какая-то разнарядка, которая заставляет иметь хоть одного иностранца в штате.

В общем, скучно, девочки. Но это был «фаст», что значит – постоянная работа! А фаст – это «золотой билет». «Ты вытащила “золотой билет”» – так сказал мне мой муж Бьорн, когда я поделилась с ним сомнениями относительно этой работы. Он, можно сказать, опешил, когда понял, что я допускаю мысль избавиться от «фаста». Он не понимал мою странную строптивость и нежелание размеренной жизни в благословенной стране, среди людей, которые хорошо, уж явно лучше других, знают, как надо жить. В самом деле, покажите мне норвежца, который станет пренебрегать постоянной работой. Да нет таких. При чём тут интересно или неинтересно? Главное – стабильность, страховки, оплата больничных и гарантия пенсии. Да ты хоть на стены лезь, но пенсию у судьбы вырви и стань тем самым старичком, который «ездит по миру». Если доживёшь, конечно. В общем, только дикарь может дойти до того, чтобы задуматься, как бы соскочить с «фаста».

Я понимала, что я дикарь и вся какая-то не такая, но от «фаста» меня тошнило всё больше. Наконец закончился очередной учебный год, и я улетела домой.

Из России в Норвегию я возвращалась с чувством, что пропади всё пропадом, но я так больше не могу. Учебный год начинался, как всегда, с общего собрания. В школу я зашла как в стан врага, помедлив у порога и решительно дёрнув дверь на себя. Коллеги активно приветствовали друг друга после летней разлуки, и их дружелюбные оскалы казались намертво приклеенными к черепам. А у меня внутри всё дрожало. Почему Эйрик мне не улыбнулся? Почему Анне прошла мимо и не поздоровалась? Казалось, все чувствуют, что я решила смыться. Покинуть «фаст»! Пренебречь тем, чем со мной поделилась страна! И это несмотря на доброе отношение и великое терпение, которое они вкладывали в мою интеграцию в цивилизованное общество!

Моя параноика достигла пика и грозила выдать себя. Такого здоровый и хорошо социализированный человек допускать не должен. Мне нужен был якорь, захотелось ухватиться двумя руками хотя бы за чашку кофе. Я пошла на кухню, насыпала кофе в кофеварку, налила воды, нажала на кнопку и приготовилась ждать, бесцельно блуждая глазами по столу.

И вдруг увидела её. Кружку. Она, немытая, стояла в раковине. Взгляд зацепился за какую-то странность. Это был необычный, явно «hand made», узор. И корявая надпись по внутреннему краю. Голова всё ещё работала по-норвежски, и я не могла понять слова, написанные как будто какими-то архаичными буквами. И вдруг, как в мультфильме, эти буквы зашевелились и сложились в слова, слова – в предложение, а предложение обрело смысл. «Удача будет с тобой. Всё у тебя получится», – прочитала я. По-русски. На кружке, которая стояла в раковине на кухне в норвежской школе. Я дико оглянулась. Позади меня стояла директор школы.

– Чья это кружка? – спросила я.

– Моя, – ответила директриса, – я купила её на блошином рынке.

Ну что тут скажешь? Мне захотелось обнять её. Ты же моя дорогая! У меня всё получится!

Возвращение

Как странно всё начиналось в моей жизни, так, видимо, должно и заканчиваться.

Я неожиданно попала на литературный фестиваль в Черногории. Правильное место, это стало понятно сразу. Как истинный рассеянный творец (ведь других на литературные фестивали не приглашают?), я немедленно потеряла очки и, главное, ключи от номера. Литераторы включились в поиски. Вместе со всеми по фойе отеля металась замечательная сказочница из Москвы, на голове которой мы очки вскоре и обнаружили. Нашли и ключи, слава Богу. У неё в сумочке. Она просто перепутала. Наш человек. Я полюбила её сразу, так же, как и поэта из Финляндии, подошедшего к нам с видом человека, не теряющего присутствия духа в самых сложных ситуациях. В руках у него был ещё один комплект очков и ключей. Как выяснилось позже, это были очки и ключи директора отеля – но кого это смущало? Родство душ становилось всё очевиднее, было хорошо. Но кто бы мог подумать, что будет ещё лучше?

Литературные небожители, аристократы духа и крови живьём, можно сказать, ходили на «круглые столы», купались в море, пили красное вино и радовали друг друга и простых смертных своим творчеством.

Лучи солнца, добра и всеобщей любви были такими жгучими, что, когда наступил день отъезда, мне, видимо, было не так уж и важно, куда уезжать, если вообще приходится уезжать. Поэтому, не теряя времени на исследование обратного билета, я закрыла двери «моего» домика, подобрала апельсинку, упавшую с дерева прямо к его порогу, – на память – и села в машину вместе с писательницей, которая ехала в Тиват. А мне надо было в Дубровник, а уж из Дубровника в Норвегию, где меня ждал мой муж Бьорн.

Ошибка обнаружилась позднее, вернее совсем поздно. После непродолжительного ступора и тщетных попыток добиться у работников курортного аэропорта хоть какого-то совета, что делать, пришло спасительное решение: лечу в Москву! Нет, ну а куда ещё?

Следуя рейсом «Тиват – Москва», изумлённо глядя в иллюминатор на облака, которые казались мне уже «русскими», я осознавала происходящее и укреплялась в вере. Случайностей не бывает. Ведь только вчера, в последний день фестиваля, когда мы были на экскурсии в монастыре и прикладывались к мощам святого Василия Острожского, я просила его ни о чём и обо всём: направь меня на путь истинный. Вот он и направил. «Неисповедимы пути Господни…», и «Бойтесь исполнения ваших желаний…», и «Думайте время от времени головой, а не …» – всё это проносилось у меня в голове.

Как только мы приземлились, зазвонил мой телефон.

«Хай, Света! – радостно закричал Бьорн в трубке. – Я уже выезжаю в аэропорт встречать тебя!» «Подожди, Бьорн… – я поискала правильные слова. – Понимаешь, произошло страшное (прекрасное! – ликовало моё сердце) – я в Москве». «Как Москоу?» – Бьорн от неожиданности перешёл с норвежского на английский. «Так, Москоу», – последовала я за ним, вставив в объяснительную речь непереводимые русские слова, которые Бьорн и раньше слышал от меня в неоднозначных жизненных ситуациях. «И что ты собираешься делать?» – заподозрил он меня в недобром.

«Держись, Бьорн», – подумала я и решительно сказала: «Знаешь, единственный выход – лететь в Петербург». «Единственный выход – лететь в Осло!» – заорал Бьорн.

«Мне надо подумать», – быстро сказала я и отключилась от оторопевшей Норвегии.

Сидя в такси, шумно идущем сквозь грозу из Домодедово во Внуково, с билетом на самолёт в Петербург, я размышляла под бодрые песни российской эстрады о том, что к событиям, где циркулируют высокие энергии, нужно относиться с осторожностью. Видимо, поэты и писатели, собравшись вместе, пребывают именно на таких уровнях. Так можно вообще выйти в астрал…

Машина летела сквозь струи дождя и одновременно казалась застывшей в каждом следующем мгновении, потоки воды захватили её и лишили зримой перспективы. Так кажется неподвижной точкой спутник, несущийся на огромной скорости в чёрном небе. Я сидела на заднем сиденье с чувством глубокой отъединённости от мира, как в тёмном шкафу на старой даче, и никто, никто в мире не знал, где я нахожусь. Так бы и лететь сквозь дождь и забывать всё, всё… всё, что произошло со мной за последние годы, чужие жёсткие лица, европейскую цивилизованную тоску, всю эту жизнь «на том свете».

Но летела я не вечно. «Долетела» до Внуково, а там и до Питера…

И, только вдохнув ночную влажную свежесть любимого города, я вспомнила: а ведь у меня завтра день рождения! Вот это подарок! Не подарок, а дар. Спасибо тебе, Василий Острожский, добрый и мудрый черногорский святой. И вам спасибо, писатели и поэты! Вы вернули меня домой.

Странно, но только здесь, рядом с этой, можно сказать, умершей церковью, превратившейся давно в туристический объект, залитой каким-то чёрным гудроном для лучшей сохранности, я почувствовала живую душу Норвегии.

Её строители выбрали правильное место тысячелетие назад – долину, окружённую горами со всех сторон. Закрытое пространство сгущает запахи и звуки, даёт ощущение «нажитости», что ли, места и защищённости. Атмосфера полна какой-то странной энергии: так и видится деревенька вокруг, люди… как будто чуть просвечивает другое измерение. Рисунки и слова на дверях, нацарапанные рунами, моментально, как ZOOM, приближают к тому времени. Кажется, что автор только что отошёл, оставив записку.

← Предыдущая публикация     Следующая публикация →
Оглавление выпуска