Галина ЗАХАРОВА

Жил Федя со своей бабушкой Олей. И с ними доживала свой век и прабабушка Надя. Притихшая, высохшая, словно оторванная от дерева ветка. Она чувствовала, что жизнь давно идёт мимо, а к ней приближается что-то таинственное… Время от времени прабабушка поднимала свою дряблую руку и крестилась.

Шестилетний Федя редко забегал в эту комнату. У него была ранняя весна жизни, а у прабабушки Нади – поздняя осень. Баба Оля ухаживала за своей мамой, но однажды и сама занемогла. Подозвала внука и, погладив его по голове, сказала: «Феденька, внучек, мне сегодня что-то нездоровится. Бабушку-то я покормила, да забыла ей носки надеть, а сегодня холодно. Они лежат там под матрацем, у неё в ногах».

Федя огорчился и даже немного испугался – он ещё ни разу не подходил близко к своей прабабушке и видел лишь, иногда забегая в комнату, торчавшее из-под одеяла жёлто-зелёное её лицо. А тут ещё носки ей!

Рис. Е. Григорян

– А ты когда встанешь? – спросил он бабушку.

Та устало взглянула на внука:

– Да вот приму сейчас лекарство, полежу немного… Уж сходил бы ты, Феденька, холодно ей.

– А может, она подождёт? Что, не потерпеть ей, что ли?

Бабушка промолчала. Федя пошёл в другую комнату, подошёл к кровати прабабушки и уныло глянул на дряблые опущенные веки. Какая-то она вся сушёная, застывшая… Федя неохотно вытянул из-под матраца серые носки. Прабабушка открыла глаза, удивлённо взглянула на него.

– Носки тебе надеть надо, – сказал Федя и брезгливо стал натягивать их на холодные ступни с синими пятками. А второй носок вообще не надевался – на большом пальце рос толстый жёлтый ноготь, за который цеплялся носок.

– Ой! – вскрикнула прабабушка. – Больно!

– Так ты сама-то хоть сунь ногу туда, – с обидой сказал Федя.

– Ой-ёй-ёй!

– Ногу, ногу-то суй, ноготь свой! – чуть не кричал Федя. – Вот возьму и брошу – будешь в одном носке лежать!

Из другой комнаты донёсся голос бабушки Оли:

– Может, мне встать?

– Не надо, – пропыхтел Федя, с трудом засовывая злополучный ноготь в узкую резинку носка. – Всё. Лежи. Спи.

Натянул на ноги старушки уголок одеяла, и ему показалось, что руки у него стали грязными. Отряхнул их и пошёл к рукомойнику. Вымыл с мылом, отряхнул всю одежду и ещё раз вымыл руки.

На другой день бабушке Оле стало полегче. Острая боль в пояснице прошла. Сделав свои обычные дела и обмотав себя большим платком, села в своё старенькое креслице и попросила:

– Феденька, залезь-ка на спинку дивана и сними со шкафа во-он тот чемоданчик.

– Бабушка, а зачем он тебе?

– Хочу кое-что показать тебе. Только осторожненько там…

Федя забрался на спинку дивана и медленно стащил небольшой коричневый чемодан с четырьмя металлическими уголками. Сдул с него пыль.

– Тише-тише, – сказала бабушка, – принеси мокрую тряпку. Сколько уж там лежит, а всё не добраться.

Бабушка обтёрла чемоданчик со всех сторон, и замочек наконец щёлкнул. Открыв крышку, она неторопливо перекладывала обмотанные белыми нитками разные жёлтые пакеты, а потом вынула фотоальбом. На бархатной сиреневой обложке Федя успел прочитать крупные печатные буквы: «Наденьке в …». На первой странице он увидел улыбающуюся девушку в красивом платье.

– Это моя мама, твоя прабабушка Надя. Здесь ей двадцать лет.

Девушка весело смотрела куда-то чуть вверх и в сторону. Взгляд живой и ласковый. Федя с удивлением всматривался в красивое лицо и не верил: неужели прабабушка Надя, которая только лежит и крестится, и эта девушка – один и тот же человек?!

Баба Оля медленно переворачивала страницы:

– Видишь, здесь твоя прабабушка едет на целину распахивать земли и сеять на них хлеб. Вот с этим самым чемоданчиком, который ты достал со шкафа. Вот она из окошка поезда машет кому-то рукой – может, своему мужу, твоему прадеду. А это её родственники, знакомые… А вот, смотри, девушка в ватных штанах и фуфайке, за спиной ружьё. Это мама в охране работала. Склад с оружием охраняли. Строгая какая! А вот лежит у пулемёта, – указала бабушка на бойца в тёплой ушанке, с выбившейся из-под шапки завитушкой. – Здесь её награждают медалью, уж не помню за что. У неё три медали и орден.

Последние листы альбома были почему-то пустыми, хотя на них и оставались белые обрывки фотографий. Лишь в самом конце сохранилась одна, где прабабушка Надя шла в середине крестного хода – в платочке, как и на всех снимках, где она не в военной форме.

– Тогда верующим было трудно. Были сильные гонения на Церковь, и все боялись. Оттого и нет многих фотографий, – пояснила бабушка Оля. – Чуть что – в тюрьму. А то и расстрелять могли за веру во Христа. И как только у неё сохранилась эта фотография?.. Это сейчас мы с тобой свободно ходим в храм Божий и народу много ходит. А раньше…

Бабушка вздохнула и замолчала.

– А что раньше-то было? – спросил Федя. – Так прямо и расстреливали всех, кто в храм ходил?

– Страшно было, Феденька. Потом обязательно расскажу тебе и почитаю.

Бабушка погладила его по голове.

Федя задумался. В жизни тех, кто жил задолго до него, вон сколько, оказывается, было важного: война, медали, крестный ход. А его-то ещё и не было!

Сам не зная почему, он встал и пошёл в комнату к прабабушке. Она лежала с закрытыми глазами на боку, лицом к нему. Федя стоял перед ней, представляя её у пулемёта, или как бежала она куда-то, или как воспитывала своего внука, папу Феди.

Он тихонько подошёл к ней. Нерешительно потрогал седые тёплые волосы. Прабабушка открыла глаза. Удивилась и слегка улыбнулась.

Ему показалось, что стало у него две прабабушки: одна – молодая Надя из фотоальбома, а другая – такая старенькая, что скоро уйдёт к Господу. Глаза прабабушки с удивлением смотрели на Федю и будто спрашивали: «Что тебе, мой дорогой?»

– Бабушка, тебе что-нибудь надо? Может, воды принести? Ты позови, если что, ладно? А носок тот, второй, – это у меня первый раз так. Ну ничего. Я приноровлюсь. Вот увидишь!

← Предыдущая публикация     Следующая публикация →
Оглавление выпуска