Давно знал о ней как о сподручнице отца Трифона (Плотникова), помогавшей ему возрождать Сийскую обитель. Ещё она – деятельная прихожанка храма во имя Зосимы, Савватия и Германа Соловецких в Шенкурске, плоть от плоти Архангельской земли: деятельная, неутомимая, вместе с тем незаносчивая. Верит, что никогда не плачет. Ну, почти никогда. Да только знаю, что не раз и не два умывалась слезами в трудах во славу Божию. Мария Абрамовна Кукина её зовут.

Мария Абрамовна Кукина

«Как вы, в прошлом инструктор райкома партии, стали старостой шенкурской церкви?» – спрашиваю. Задумывается. Кошка, недовольная тем, что отвлекаю хозяйку от важных дел, всё трётся об неё да мяучит.

«Вся жизнь была ключом бурлящим»

– В Церковь я пришла неожиданно для себя, в начале 90-х. В 1993 году умерла мама. В храм, который был тогда в ужасном состоянии, приехал батюшка, отец Иоанн Бляшинец, из Закарпатья, и начались службы. Я ходила, ставила свечки, поскольку из православной семьи. Родители мои – Абрам Андреевич и Мария Логиновна Рюмины – были верующими, а дедушка, Андрей Павлович, служил при церкви – читал псалмы, пел. Умер, когда мне был год.

Праздники в доме чтились. На Пасху мы, дети, ждали, когда нам дадут крашеное яичко. Это была еда праздничная, не повседневная, ведь нас было девять детей у родителей, восемь девок и один брат, так что не шиковали. Сейчас пятеро осталось, старшей – Зое – девяносто два года, мне восемьдесят, младшей – Алевтине – семьдесят восемь.

Яйца обычно сдавали, нужно было платить налог, да и молоко от единственной коровки, которая на соломе молочка давала совсем мало, и шерсть с овец. В колхозе я ещё маленькой окучивала на лошади картошку, на сенокосе работала – делала всё, что поручат. На трудодни нам давали немного зерна – мешков пять-шесть, но до следующего урожая не хватало. Помогал выживать свой участок, поэтому с детства умели жать и молотить снопы. Выращивали для себя ещё и лён, из которого ткали ночные сорочки, рубахи, полотенца. Обычная деревенская жизнь в ту пору, любой расскажет то же самое.

Когда выросла, окончила Архангельский лесотехнический институт, где на последнем курсе познакомилась с будущим мужем – шенкурянином Анатолием Николаевичем. Если один человек боевой, как бабки бы сказали, на целом месте дырку вертит, а другой – очень скромный, положительный, то они хорошо дополняют друг друга.

– Положительный – это муж?

– Да. А я боевая. Была и старостой в группе, и старостой этажа в общежитии. В Шенкурске мне понравилось: в каждом палисаднике цветы росли, всё ухожено, красиво. Работали с мужем в соседних леспромхозах. Я – в Важском, главным инженером, он – в другом, начальником отдела капитального строительства.

Но начинала я мастером леса. Там надо было не глазки строить мужикам, а кубометры давать. На чужие плечи своих забот не перекладывала, и тягот мне досталось в полной мере. Вся жизнь была ключом бурлящим и кипящим. Я из того поколения, которое не сидело сложа руки и жило по принципу – сначала думай о родине, а потом о себе.

Скажем, зимние лесозаготовки были у нас за Лумозером. Это примерно за пятьдесят километров от города по болоту. Когда начинались первые заморозки, нужно было проминать дороги – для этого из воинских частей нам давали гусеничный вездеход – ГТ-С. После первого морозца как-то раз поехали с водителем проминать. До ночи не успели, а нужно возвращаться – на болотах в вездеходе не заночуешь, это же консервная банка.

Но вдруг заглох двигатель. Вылезать пришлось через окно, кругом жижа болотная, как кисель трясётся. Померил тракторист, глубоко ли. Шестиметрового шеста не хватило, до дна не достал. Спрашивает: «Что будем делать?» «Нам бы не утонуть», – говорю. «Утонуть-то не утонем, – отвечает, – ГТ-С на брюхе лежит на мелком месте. Но замёрзнуть – замёрзнем». Страшно, но виду не подаю. Хорошо хоть, у водителя – он был мужик практичный – оказались с собой брёвнышки. Уложили. Теперь главное, чтобы вездеход завёлся. Помогло, думаю, то, что Господь меня вёл за руку с детства. Завёлся вездеход. Как мы на брёвна залезали, как барахтались – не приведи Бог. Домой попали впотемне, а там-то, конечно, беспокоились, куда пропали. Но вот мы – живёхонькие, хоть и намучившиеся.

В лесу много чего бывает, но Господь хранил – не убило, не задавило. Проработала я так пять лет с лишним, пока не назначили главным инженером. Леспромхоз был богатым: сплавом занимался, лесопилением, столярно-мебельным производством, половую доску делали и вагонку, а в цехе по производству товаров культбыта – доски разделочные, скалки, толкушки, грабли для садиков, детские шкафчики, рамы, двери. Очень разнообразное, хлопотное производство.

* * *

Близкая подруга Надежда Григорьевна Смирнова, бывшая в ту пору директором музыкальной школы, вспоминала, как увидела Марию Абрамовну в первый раз. Пришла дрова просить, которыми отапливались в то время немалая часть города, и школы, и детские сады, и больницы. Это было в середине семидесятых: «Захожу в кабинет главного инженера и вижу – сидит молодая красивая женщина в сизом дыму».

– Десять лет, как её не стало, Надежды Григорьевны, дорогой моей подруги, – говорит Мария Абрамовна. – Она тоже была из многодетной семьи, ровесница моя, поэтому мы были на одной волне. Не ведали не гадали, что в 90-е будем вместе в церкви петь. Она стала нашим первым регентом. До неё тоже пытались, хотя даже молитвослова не было, утреннее правило и литургию переписывали от руки. Я не соглашалась, когда звали петь, отвечала: «Только-то и знаю, что “Господи помилуй”, давайте не будем смешить народ». Но когда регентом стала Надежда Григорьевна, тут уж было не отвертеться. Стала церковному пению учиться и четверть века потом на клирос бегала. Нот не знала, всё брала на слух.

– Так вы курили тогда, в семидесятые? – уточняю у Марии Абрамовны.

– Как не курить, когда в лесу с мужиками работаешь? Тут и запьёшь, не то что закуришь. Если первый секретарь райкома пригласит на беседу, обязательно подарит пачку «Родопи» или что ещё.

– В партии были?

– А как иначе? Главный инженер – и не в партии?! Долго не вступала, не считала, что мне это надо. На совещания в райком ходила, а вступления избегала, но потом всё равно пришлось. Поработала даже в райкоме инструктором промышленно-транспортного отдела, так что лесная промышленность от меня никуда не ушла, так и занималась ею.

* * *

– Вы в Бога в советское время верили?

– Конечно. Иконы дома были во всех комнатах, во всех углах. Мы не видели маму молящейся, но я всегда знала, что она это делает, когда мы ложимся спать. «Отче наш» знали все – мама читала нам эту молитву вслух. Учила, но не принуждала. Отец был очень строгий, мы его боялись. Когда он умер – мне было тогда девять лет, – маме пришлось вытаскивать нас одной. Дисциплина, заложенная отцом, очень помогала.

В партию вступила, но ни одной атеистической лекции не прочла и рта нигде не открывала, не сказала, что Бога нет. Нигде! А когда начали приезжать и читать лекции из общества «Знание» – они уже были направлены в сторону православия, то знаете, как трепетала душа? Как хорошо и легко было слушать!

Одной женщине, Галине Александровне Рыбаковой, тоже работала в райкоме и была лектором-атеистом, я ненароком сказала: «Ты прекрати читать эти лекции. Возьми другое какое-то направление». У неё ребёнок болел, дочка, какие уж тут лекции. Но Рыбакова меня, видно, не поняла. Я ведь не афишировала тогда свою принадлежность к православию, только наказы мамины помнила: «Девки, вам открыто верить в Бога нельзя, но Бога из души и из сердца не гоните. Держитесь за Него!»

– Как сложилась судьба Галины Александровны?

– Она продолжала читать – с чего ей было меня слушать? Слава Богу, в конце жизни поверила. Перед смертью, как полагается, причастилась – дочка к ней перед её кончиной батюшку привела.

– Дочка-то поправилась?

– Поправилась, Ольгой её зовут, сейчас регентом у нас в храме трудится.

Смеюсь:

– Экий поворот судьбы!

– Да, чудны дела Твои, Господи! И я не думала, что стану старостой. Тысячи раз пробегала мимо храма, не предполагая, что буду в нём что-то делать, чем-то заниматься: каким-то ремонтом, восстановлением, строительством.

Храм Храм прпп. Зосимы, Савватия и Германа Соловецких в Шенкурске

Трудные годы

– Из райкома ушла, – продолжает Мария Абрамовна, – когда несправедливость почувствовала и характер проявила. Сказала: «Всё!» – и закрыла дверь с той стороны. В то время как раз освободилось место начальника «Союзпечати». Пошла туда, месяц проплакала – недоставало живой деятельности. Там что, сиди себе, бумажки перекладывай. Спустя какое-то время велено было «Союзпечать» приватизировать, и решила я её выкупить. Начальная цена была двести тысяч по тем деньгам, но дошла на аукционе до пяти миллионов. Таких денег у меня и в помине не было, но согласились дать рассрочку на несколько лет. Все поздравляют, а у меня слёзы бегут: чем расплачиваться-то?

– Как потом выкупали?

– Часть заплатила ваучерами, остальное нужно было как-то добывать. Была и уборщицей, и истопником, и продавцом. По условиям выкупа десять лет должна была торговать товарами «Союзпечати»: марками, газетами, тетрадочками. А в ту пору, в 90-е, не то что газету, хлебушка было не на что купить. Люди приходили, плакали горючими слезами, что детей кормить нечем: «Дайте, Абрамовна, хоть на буханку хлеба». Спасибо коровушке, Зоре нашей, семья была сытой.

Три года было очень тяжело. Всё шло в этот котёл – долг возвращали. Но всё же рассчитались, не прогорели.

Денег на товар не было, но Господь посылал людей, которые давали мне товар на реализацию – продавала и расплачивалась. Долго потом каялась, что вином торговала: мне тогда казалось, что деньги не пахнут, главное – долги отдать. Спиртное привозили с Архангельского ликёроводочного завода и ещё откуда-то. Портвейн «Три семёрки» – такие большие бомбы – продавала, «Амаретто», ликёр банановый, импортный, водочку «Смирнофф». Приволокут фуру – продам. Без этого разорилась бы. И рыбой торговала, и мукой, и одеждой, и часиками, и батарейками – где чего отхвачу. Один мужчина привозил искусственные цветы из Голландии.

Сейчас, кроме «Буквоежки», где торгуют школьными принадлежностями и газетами, сын ещё открыл два магазина запчастей – грузовых и легковых. Разбогатеть не разбогатели, но на жизнь хватает.

Отец Трифон

– Моё предпринимательство – Промысл Божий, – твёрдо говорит Мария Абрамовна. – Без него не смогла бы восстановить наш шенкурский храм и поставить на нём крест. Не могла бы помогать Сийскому монастырю и построить для него скит.

Услышав, что возобновилось служение в Сийском монастыре и там штукатурят колокольню, заинтересовалась. Мне, думаю, тоже понадобится храм в Шенкурске обновлять, давай-ка узнаю, как штукатурят. Отца Трифона в первый раз не застала. Увидела, что всё только начинается, дров не было – холодища. Потом снова приехала, на этот раз за благословением. Родом я из села Сельцо Емецкого района, где рядом с родительским домом сгорела церковь. И мне хотелось её восстановить.

– Так вы не из Шенкурска? – доходит, наконец, до меня.

– Нет, я не шенкурянка, – почему-то оживляется Мария Абрамовна.

Кошка продолжает энергично мяукать, пытаясь перехватить внимание хозяйки.

– Батюшка Трифон порассказывал про свои беды, а потом говорит: «Надо бы на той стороне озера поставить скит. А храмом потом займёшься». «Ладно», – говорю. И пошли дела. Сын начал приезжать, помогать. Заказали сруб, потом сплавляли его через озеро. Шенкурская бригада этот сруб собрала, а крышу потом делали два священника: отец Антоний Пантелеев, служит сейчас в Новодвинске, и игумен Иона (Чернов) – у него несколько приходов где-то около Котласа.

– В чём была сложность возведения скита?

– Место для него было за озером, за водой. Зимой надо ждать, пока оно замёрзнет. Но лошадь была. На ней перевозили и доски, и железо на крышу, и всё остальное. С крыльцом долго не получалось, но в конце концов подвели скит под крышу, а братия сама сделала иконостас.

Отец Трифон радушно меня встречал и делился своими заботами. А я, как человек практикующий, как производственник, знала, как решать эти проблемы. Не было дров, скажем. И вот мы с сыном видим – по дороге лесовоз с прицепом едет, березняк везёт. «Сергей, – говорю сыну, – давай остановим. Может, согласится продать». Остановили. Водитель говорит: «Могу продать. Могу отвезти». «Так ты, парень, завези, – прошу. – Только у меня сейчас столько денег нету». Надо было семь тысяч за прицеп и столько же за кузов лесовоза, а у меня всего семь, остальное оставила в монастыре. Но какой доверчивый народ у нас! Водитель свёз эти дрова, а недостающие деньги сын ему потом передал. Благодарна людям, что не отворачивались, шли навстречу, оттого и уныния не было.

Все пилорамы обошла в Емецке, где подворью монастыря согласились отдавать обрезки и горбыль. Да только как возить? Машины-то нет. Отругала я кочегаров, которые работали на монастырском подворье: «Как вам не стыдно! Есть ведь на приходе мужики. Возьмите саночки, возьмите жёнок – и с этими санками на пилорамы! Навозите этих дров. Пусть водителям станет стыдно тоже, и тогда подмогнут вам с машиной». И как-то всё получилось.

Но не всегда всё у нас гладко шло. У отца Трифона было такое намерение: при Петровской церкви – это от нас километров двенадцать в сторону Вельска – открыть подворье. Там был совхозный домик, и я сказала председателю сельского совета: «Не вздумай этот домик продать кому-нибудь. Оставь его при церкви». И до сих пор этот домик за церковью. Батюшка поселил там одного товарища, которого я взялась подкармливать. Но товарищ оказался на винцо очень слабенький, и ничего не вышло. Людей не хватало. Каждый сийский монах трудился и жил за десятерых, и всё равно не успевали.

Но что-то всё же у нас получилось. Нет больше отца Трифона, умру и я, а связь Шенкурска и Сийского монастыря, думаю, останется. Ездят туда помогать наши прихожане. Я и сама ездила, и возила женщин, пололи вместе – это в ранешные времена. Приезжаем иной раз, печку надо топить, а попробуй-ка из сырых дров. Для коров монастырских из Шенкурска три «МАЗа» – семнадцать тонн – сена привезла, у фермеров купила. Очень хотелось батюшке Трифону помочь, потому что я видела, какой он молитвенник, насколько у него разнообразен труд: он и лекарь, и милиционер, и психолог. Все эти качества в одном человеке. Народу к нему стояли толпы. Приедешь в воскресенье и не знаешь, как попасть.

Помню, уговариваю его: «Вы так устаёте, вам надо отдыхать». А батюшка мне отвечает: «Ты не видишь, что ли, что я всё время отдыхаю? Только и делаю, что отдыхаю». Потом пришли мы с ним к этой колокольне, под которой сделан склеп. Я говорю: «У-у, батюшка, так тебе здесь уже и место упокоения приготовлено, когда придёт час». «Не-ет, девка, – отвечает, – меня тут не похоронят. А вот ты можешь попасть». – «Так мне ещё жить да жить». – «Так и я не завтра помирать собрался». Так мы шутили, да только была ли это шутка? В Краснодаре наш батюшка упокоился, так что и на могиле не побывать, когда просит сердце.

Победа над Бабой-ягой

В 90-е, пока она, бывало, шла по скверу, несколько человек успевало подойти с какими-то вопросами. У кого муж запил, у кого загулял, у кого хлеба купить не на что, у кого работы нет. Знали Марию Абрамовну и по райкому партии, и по Важскому леспромхозу. Сама в долгах как в шелках, насилу расплачивалась, так что больше советом помогала, но Бог что-то вкладывал, и люди уходили довольные беседой, обнадёженные. Поэтому, когда встал вопрос, кому возглавить православную общину в городе, многие взгляды оказались обращены именно на неё.

– Как вы стали старостой шенкурского храма?

– История длинная. Наша бывшая староста уличила в неблаговидных делах настоятеля. Рассказывала, что он деньги пропивает с бригадой, а дело не движется. Написала в епархию, и пришло постановление священника отозвать. Дали совет: «Растите своего батюшку, раз вам приезжий не подошёл». А так как я чаще всех в Архангельске бывала по торговым делам, женщины мне поручили договориться, чтобы нашего парня отправили учиться: «Ты, Мария Абрамовна, сходи к владыке, переговори».

Встретила в холле епархии прежнего настоятеля и в присутствии других священников получила от него по полной в адрес шенкурских прихожан, порушивших его репутацию. Отвечаю: «Я ведь вас даже не знаю. Ко мне какие претензии?» – «Раз ты шенкурская, значит, имеешь отношение». Я была в красном пальто, и лицо у меня стало такого же цвета после того, как выслушала обвинительную речь. Пришла в растрёпанных чувствах к владыке Тихону, но он меня утешил. Боже мой, какая доброта была у него в глазах, какое сочувствие, сострадание! «Ладно, – говорит, – отправим мы вашего парня сначала в Сийский монастырь для воцерковления, а потом на учёбу. А пока он готовится, буду вам кого-то посылать из батюшек».

– Что с ним сталось, с парнем, которого вы хотели видеть у себя священником?

– Игорь Бессонов его звали. В обители прожил год. За коровами ходил, молоко процеживал, потом вернулся в общину. Несколько лет был алтарником, чтецом, но не сошёлся с одним из настоятелей, а потом в какой-то монастырь подался. Не знаю, что с ним дальше случилось.

– А кого вам владыка прислал после вашего с ним разговора?

– Отца Александра Зинина из Новодвинска. Познакомились, и такое было чувство, будто сто лет знаем друг друга – на одной волне, одно и то же нам надо. Он решил, что буду я старостой – остальные женщины в двадцатке были сильно постарше. Тут я и обомлела. И инструктором райкома была, и в лесу с мужиками, как без матюжков. В Церковь-то пришла за пятьдесят, а до того – гули-погули, в лапти обули, песенки попели. Но и работали, конечно, серьёзно, а Господь за руку держал. Боязно было, в Церкви-то без году неделя.

Начал отец Александр к нам ездить, помогать, стал первым моим духовным наставником. Привозил иконки, крестики, литературу православную. А газету «Вера» я сама много лет выписываю. Первое время на хирургическое отделение больницы и на терапию, потом себе домой и на храм. До сих пор ваш читатель.

Восстановление шенкурского храма было желанием отца Александра, которое поселено было им в мою душу. Я тоже стала жить этим храмом. Первым делом церковь, потом корова и магазин. До Сельца руки так и не дошли, сейчас местные жители там что-то делают. А я поняла – в Шенкурске церковь нужнее. Сколько пролито слёз было, не рассказать. Но работа моя прошлая – та, что была в советское время, – помогала. Пока ещё были живы организации, кто чем мог, тем и помогал. Поскольку работала инструктором промышленного отдела, знала всех механиков, кладовщиков, кто чем богат. И только кто понадобится по нашим приходским делам, обязательно его встречу. Один сказал: «Если бы ты позвонила мне по телефону, я бы, может быть, сказал тебе “нет”. Но когда я смотрю тебе в глаза, не могу отказать». Нужно было ковать железо, пока горячо.

Батюшка нашёл бригаду делать купол-восьмерик – семь человек с прорабом. Люди опытные, наш купол был у них не первым. Пришлось срочно устраивать для них келью, проводить электричество. Мы всем приходом постельное бельё и одеяла собрали для рабочих, я тюфяки нашла в общежитии сельскохозяйственного училища, директор помог. Бригаду приняли, работа закипела. Прежние леса были неправильные, как оказалось, и рабочие поставили свои. Как обезьянки, лёгонькие такие мужички, лазили на высоту двадцать с лишним метров, если считать с восьмериком. А меня пронизывало страхом до пят, просила, чтобы Господь уберёг наших строителей. Всё-таки я инженер, что такое охрана труда, понимала и на коленях стояла у алтаря, молилась, чтобы обошлось.

Установка восьмерика на шенкурском храме

Хорошо, своя корова была. Тут и молоко, и творог, и сметана. У отца Александра тоже было подсобное хозяйство, помогал чем мог. Вспоминаю, как полтуши телёнка прислал на прокорм бригады. Организовала кухню, привлекла женщин, Господь помог. Бегала, не чуя ног под собой, столько свалилось работы.

Прораб был очень строг к материалам. Но в бывшей Ремстройконторе было несколько пилорам, и я просила директора, Царствие ему Небесное: «Позволь нашему прорабу порыться в твоих досках, выбрать, какие ему надо». Директор, который очень много помогал, ответил: «Да ради Бога, пусть приходит». По доске, по кубометру собрала, сколько нужно для кельи и храма. Выбрали лучшее. Как появлялись деньги, железо покупали. Магазин мой как чуть-чуть расторговался, начала краски в Шенкурск возить. Нужна какая – забираю с прилавка, приношу. Денег было всё ещё очень мало, но люди стали понемногу приносить.

Купол обшивал Антон Пантелеев, который стал в будущем отцом Антонием, с ещё одним работником. Трудностей было много. Крест первый был из осины. Отец Иона приехал из Сии, освятил, подняли. Это было большое дело, потому что у нас в те времена над пивзаводом сварили и повесили Бабу-ягу с кружкой пива на флюгере. Говорила хозяевам: «Мужики, неладно делаете. Уберите Бабу-ягу». Потом не стало первого директора, следом второго – умерли в очень молодом возрасте, хочешь верь, хочешь не верь. И Бабу-ягу убрали в конце концов, а наш крест остался.

Приход

– Расскажите, Мария Абрамовна, про самые памятные случаи времён становления общины.

– Людей призывала к сплочению, к единению. Вспоминаю, как сажали картошку приходскую. Надо было копать для трапез: у нас и капуста росла, и редька, и морковь. Но тут картошка, а копать некому – старые бабки, которым по семьдесят-восемьдесят лет, молодёжи никого. Встала посреди дороги возле храма и заревела, хотя так-то слёзы из меня не выбьешь. А потом как осенило: «А чего реву-то? Почему у Бога помощи не прошу?» Помолилась, и народ потянулся, привёл Господь.

А с трапезами как вышло? Все разные, а соединял Господь. Дела тогда шли у меня в магазине ни шатко ни валко, да ещё и за работы по храму нужно было платить, так что трапезы у нас после службы были скромненькими. У людей денег не было. Принесу молока, буханку хлеба, посыплем его пряностями – и сядем за трапезу. Зато было всё очень душевно. О Боге не говорили – мало что знали, стеснялись, а книг ещё не было толком поначалу. Правда, Игорь Бессонов православные радиостанции слушал, потом пересказывал, отец Виталий Белицкий – тогдашний настоятель – что-то говорил, а мы пользовались любой возможностью что-то узнать. У кого-то бабушки-дедушки верующими были, вспоминали.

Первые, кто тогда пришёл, так и остаются в двадцатке – кто жив, конечно, – потому что мы были единомышленниками. У каждого своё дело. Я вот на праздники котлеты жарила. Между другими распределяла, кому какое блюдо готовить, но всё равно праздники проводила на кухне. Жаловалась отцу Виталию, почему так, когда другие на литургии. Если не на кухне послушание несу, так в коридоре, чтобы пьяных мужиков выставлять. Кроме меня, никто бы с ними не справился, в лесу ко всему привыкла. «Марфино у меня служение», – говорю. А батюшка утешает: «Бывают времена, когда Марфино служение важнее любого другого».

Приехал он к нам, отец Виталий, в 1998-м налегке, ни копейки в кармане. В Мирном служил, был офицером. Когда решил послужить Церкви, жена сказала: «Я выходила замуж за офицера, а не за священника», – и с дочкой куда-то уехала. Сняла я для батюшки квартиру, подкармливала. Через год смогли обустроить батюшке домик с кухней. Много отцов у нас побывало. Игумен Варсонофий (Чугунов) часто ездил, особенно в Петровскую церковь на большие праздники. Иеромонах Пахомий (Швачко), донецкий, неделю у нас как-то прожил. Мы с ним в больницу однажды поехали крестить больного, а рядом встали медсестра и санитарка, и вместо одного крестили троих. Сейчас перезваниваемся.

Мария Кукина и о. Васонофий (Чугунов)

На переднем плане – Мария Кукина и её сын Сергей, на заднем – о. Васонофий (Чугунов) (слева) и о. Герасим (Григорьев)

* * *

– Батюшки менялись, бывало, до смешного доходило, хотя не больно-то было и весело. Умирает человек, а священник, имя не стану называть, просидев всю ночь за компьютером, спит. Стучат, открывает: «Вам что?» – «Нам надо пропуск». Это разрешительная молитва, венчик, который кладётся на лоб. «Пропуск на заводе выдают», – ответил батюшка и дверь захлопнул.

Вот что тут делать? Людей надо успокоить. Как можем, пытаемся это сделать. Сама провожала в последний путь знакомых и устраивала прощальную трапезу, а знакомых – половина Шенкурска, в том числе всё руководство, и о каждом я могла слово сказать, и другим слово дать. Бывает, родные толком и не знают, чем занимался усопший, всё на работе пропадал и ничего о ней не рассказывал. Было важно, чтобы узнали от сослуживцев покойного.

Сейчас очень скорбим, что трапезы ни прощальные, ни другие больше не проводятся, скучаем о них – не хватает общения, обсуждения, кому что делать, где чего красить, колотить, прибивать, кому чего для храма привезти. В памяти – как мы разбирали закрывшиеся фермы, телятники, коровники, овощехранилища. Я старалась выкупать белый кирпич, из которого они были сделаны. У одного прихожанина был «ЗИЛ-157», на нём возили. Как только появится денюжка, как только узнаем, что где-то появился кирпич на продажу, едем. Жаль, колокольню не успели построить. И оштукатурить не успели. Хотелось, чтобы храм как белый кораблец плыл.

Но, увы и ах, много хочешь – мало получишь. В 2006-м приехал новый настоятель, отец Олег, Царствие ему Небесное, и сказал, что старосты больше не надо: «Сам буду управляться». Не сужу, его можно понять – семеро детей мал мала меньше, нужно на что-то жить. С тех пор я уже не староста. Новый настоятель предлагал вернуться, да только поезд уже ушёл. Нужно много сил и нервов, и я сказала про себя: «Боец, но уже не тот боец». Но что могу, в общине всё равно делаю.

– Муж-то помогал?

– Ещё как. Его «уазик» без конца возил что-то для храма, и за грибами тоже ездили – собирали и для прихода, и для Сийской обители. Вот только к Богу мой Анатолий Николаевич так и не пришёл. Удивительно! У нас ночи напролёт, бывало, просиживали священники, столько всего говорено было, что святым можно было сделаться, но Анатолий Николаевич мне одно говорил: «Перевёртыш ты, Мария», – а сам остался коммунякой до корней волос.

Правда, с каких-то пор игумен Варсонофий взялся за дело. «Венчаться вам надо», – говорит. «Какие тут венцы, – отвечаю, – когда смотрим в разные стороны». Да и настоятель пока не считает нас готовыми. Как увидит, что пора, – значит, пора.

– И когда?

– Может, на том свете. Анатолию-то Николаевичу восемьдесят четыре, он чуть жив, и я на клюшке.

– Отец Варсонофий везде поспевает, – улыбаюсь. – Я его знаю: будет и дальше думать на эту тему, точить камень.

– Посмотрим, – смеётся Мария Абрамовна.

← Предыдущая публикация     Следующая публикация →
Оглавление выпуска