Нынче исполнилось 160 лет со дня рождения художника Валентина Александровича Серова. Мы не станем предлагать вам биографический очерк, а сосредоточимся на одной истории в жизни художника – создании образа императора Николая Александровича. «Портрет Николая II в серой тужурке» является лучшим из портретов Государя. Он точно передаёт его личность, в которой не было даже тени пафоса и отзвука фанфар. Скромность, усталость, глубина, какая-то тайная печаль – всё это удалось передать художнику с удивительной точностью.

Авторская копия картины Серова «Портрет Николая II в серой тужурке». Хранится в Третьяковской галерее

Раздвоение

Насколько понимал это сам автор? Здесь содержится интрига. Чем больше узнаёшь о Серове, тем сильнее раздваивается его образ, что весьма характерно для той эпохи. Сама Россия раздвоилась. Одна – прекрасная, честная, сильная. Другая – теряющая веру, слабеющая, звереющая, склонная к бесконечной лжи. Вот и люди наши – сегодня благородные, бесстрашно идущие в бой за Веру, Царя и Отечество, а завтра – братоубийцы, готовые предать всё, чему поклонялись. Это не миновало даже Церковь, где в феврале 1917-го временно победили нехристи, нередко в рясах. Они легко отреклись от Царя, радовались наступившей вакханалии, травили лучших священнослужителей, таких как святой Макарий (Невский), митрополит Московский. Понадобилось несколько лет страданий, чтобы сошла эта пена.

Атмосфера, в которой рос Серов, была не вполне хороша. Как пишет о его матери, Валентине Семёновне, современный автор: «Все её друзья были нигилисты, народники, социалисты, барышни-эмансипе; нестриженные парни, откромсавшие косы девицы и уже замужние молодые дамы; революционные идеи, громкое презрение к устоям, условностям, стереотипам». Сыном мать интересовалась постольку-поскольку. В числе прочего стала первой в России женщиной-композитором, написав пять опер. Одна из них – «Вражья сила», – написанная вместе с мужем, получилась столь мрачной, что драматург А.Н. Островский, автор либретто, разорвал с супругами отношения. У него в конце главный герой при звуках церковного благовеста прозревает и кается в своих прегрешениях, а у композиторов – убивает жену.

К счастью, у мальчика рано обнаружился талант такой силы, что даже мать не смогла не обратить на это внимание. В России и Европе стали нанимать для него лучших учителей, в том числе Илью Репина, которого даже пугала серьёзность этого ребёнка, его страсть к труду.

Революционность матери была мальчику чужда. Он рос совершенно русским человеком, любил свою страну и народ. Но воспитание, точнее его отсутствие, наложило отпечаток на его судьбу. Валентин был совершенно нерелигиозен. Сам он писал, подружившись с семьёй промышленника и мецената Мамонтова: «Здесь, у Мамонтовых, много молятся и постятся… Не понимаю я этого; я не осуждаю, не имею права осуждать… я только не понимаю всех этих обрядов. Я таким всегда дураком стою в церкви… совестно становится. Не умею молиться, да и невозможно, когда о Боге нет абсолютно никакого представления».

Здесь очень заметно сходство с Чеховым, несмотря на то, что у Антона Павловича ситуация вроде как была противоположная, его родитель был тираном и обрядоверцем. Но как итог: оба выросли безрелигиозными людьми, мизантропами, при этом значительная доля заработков у обоих уходила на помощь нуждающимся. Серов одаривал деньгами нищих на улицах Москвы, никогда не просил о возврате бесчисленных долгов, жертвовал куда только возможно. Вот сценка из московской жизни. Живописец и педагог Николай Ульянов, ученик Валентина Александровича, шёл вечером по улице в полном отчаянии от безденежья. Мороз был такой, что все предметы были окутаны туманом. Вдруг слышит совсем близко голос: «Николай Павлович, не нужно ли вам денег? Я сейчас богатый!» Это был Серов, которому заплатили за портрет. Ученик был спасён. В день смерти Серова в доме оставалось лишь восемьдесят пять копеек, столь мало он думал о материальном.

То же в творчестве. Антон Чехов начинал как Антоша Чехонте, высмеивающий всё и вся, но трудно назвать русского писателя, кроме Достоевского, у которого была заложена в книгах такая сила любви и сострадания. Серов же жаловался, как ужасно мешает ему одна особенность его зрения: создавая портрет, он видел каждый волосок в носу натурщика, каждую пору на коже, что ужасно его раздражало. Близкие свидетельствуют, что сначала он писал карикатуру, но затем начиналось восхождение, наброски превращались в образы, восхищавшие способностью художника видеть красоту в человеке.

Знакомство с венценосцами

К восьмидесятым годам относится знакомство художника с царским семейством. Серов выиграл конкурс, объявленный харьковским дворянством после железнодорожной катастрофы в Борках, когда чудом уцелели император Александр III с близкими. Изобразить на картине требовалось Государя с супругой и детьми. И если с позированием детей и царицы никаких затруднений не возникло, то император был всегда занят. Серову предложили короткую встречу с ним, а дальше – создавать изображение по фотографиям.

Встреча вышла довольно любопытной. Художнику сказали, что Александр III поговорит с ним несколько минут перед прогулкой в саду – дело было в Гатчинском имении. Но оказалось, что Государь забыл о назначенной встрече. И вот Серов в одиночестве ждёт его на лестнице, отворяется дверь и выходит император. При виде незнакомого молодого человека, одетого примерно так же, как революционеры, убившие его отца – Александра Освободителя, – Государь растерялся. Он взглянул на Валентина Александровича с недоверием и даже враждебностью. К счастью, в это время появился кто-то из свиты, объяснив царю, что происходит. После этого монарх добродушно поговорил с живописцем. Картина получилась весьма удачной. Увы, она хранилась после революции в Киеве и погибла во время Великой Отечественной войны.

Но это был вовсе не единственный портрет Александра III, созданный Серовым. Последующие их встречи были куда продолжительнее – несколько раз по 20 минут. Как-то раз Государь запаздывал, и художника попросили подождать в комнате, окна которой выходили во двор. Вдруг раздались звуки исполненного на трубе сигнала. Выбежавшие откуда-то солдаты молниеносно построились, во двор влетают на полном ходу пара рысаков, везущих сани, из которых выходит император – мощный, величественный. По спине художника пробежал холодок – он, быть может, впервые ясно осознал, над чьим портретом работает. К Александру III живописец относился не только с почтением, но и с симпатией, которая перешла потом и на его сына, Николая Александровича, и продолжалась немало лет, пока их не рассорил случай.

Портрет Александра III с рапортом в руках

Валентин Александрович Серов

Портрет Николая II в мундире Шотландского полка

Портрет «в серой тужурке»

Именно к Серову император Николай Александрович обратился с предложением написать момент венчания на царство в Москве. Примерно в 1900 году последовал ещё один заказ – создать портрет царя в подарок его двоюродному брату, английскому королю, который приходился также родным дядей императрице Александре Фёдоровне. В числе свадебных подарков Государь получил от Эдуарда VII почётное назначение быть командиром Шотландского 2-го драгунского полка. Соответственно, художник должен был изобразить Николая Александровича в мундире шотландских кавалеристов.

Первоначально Государь позировать не собирался. Рассказывают, что флигель-адъютант провёл художника в одну из комнат, где на столе стояла большая фотография Николая II, а рядом, на кресле, лежал парадный мундир полковника. На вопрос, не нужно ли чего-нибудь ещё, художник ответил: «Спасибо, всё есть, кроме самого императора», – и начал собираться, чтобы уехать. Сообщили царю, и он явился уже самолично.

Портрет, предназначенный для отправки в Англию, вышел недурным, но и только. Да он таким изначально и планировался, официальным, и не открывал простора для творчества. И царь, и художник, между которыми сложились довольно приятельские отношения, прекрасно это понимали, а учитывая деликатность императора, он, возможно, пытался найти какой-то выход из неловкого положения. Тогда-то Серову и было предложено написать ещё один портрет – неформальный, на его собственный вкус, в подарок царице.

Работали втайне от неё, в комнате на верхних этажах, куда из внутренних покоев нужно было подниматься по крутой железной лестнице. Во время сеансов император иногда вставал на несколько минут и прохаживался вприсядку по комнате, объясняя это тем, что от долгого сидения на всяких заседаниях у него очень затекают ноги. В его дневниках сохранились записи, например: «13 февраля. Воскресение… Сидел недолго для нового портрета, который делает Серов».

Время от времени Валентин Александрович обращался с просьбами – довольно значительными. Так, однажды он попросил помочь промышленнику и меценату Савве Мамонтову, который совершил ряд ошибок в делах, задолжав кредиторам, чем не преминули воспользоваться рейдеры. Доказать их злой умысел было невозможно, но не было сомнений и в честности Мамонтова, помещённого на тот момент в Таганскую тюрьму. «Мой долг, – начал Серов разговор, – заявить, что все мы, художники – Васнецов, Репин, Поленов и так далее – сожалеем об участи Саввы Ивановича». Напомнил, скольким тот помог, в том числе Васнецову в ту пору, «когда над ним хохотали».

– Я ничего в этом деле не понимаю, – сказал Серов, – но Савва Иванович столько сделал для искусства, что его следует освободить.

– Я тоже, знаете, ничего в этом деле не понимаю, но сделаю что возможно, – ответил Государь.

Сразу после этого Мамонтов был освобождён до суда. Враги его притихли, а суд вскоре оправдал мецената. В другой раз Серов обратился за помощью к царю, когда на грани банкротства оказался знаменитый журнал «Мир искусства». Император, выслушав, распорядился выделить изданию пятнадцать тысяч рублей, на три года. «Мир искусства» был спасён.

Серова, по свидетельству современников, подкупало умение царя держаться просто и в то же время с достоинством. Но всё равно «Портрет Николая II в серой тужурке» долго ему не давался. Князь Феликс Юсупов рассказывал, что художник под конец решил отказаться от заказа, не желая больше беспокоить Государя, и однажды сказал, что сегодня последний сеанс. Император, в скромной серой тужурке Преображенского полка, спокойно выслушал его, а затем сел за стол. Выглядел усталым, опечаленным и не думал позировать, но оказалось, что вот это как раз то, что надо. Валентин Александрович молниеносно схватился за кисть и начал работать.

Царице портрет понравился, он занял почётное место в её кабинете, где пробыл 17 лет. Тогда же Серов снял с картины авторскую копию. Впрочем, «копия» – не совсем точное слово: она больше была похожа на эскиз, который нередко ошибочно считают оригиналом. И даже этот авторский вариант, который обычно выставлялся для публики, произвёл на современников впечатление.

Однажды Серов принёс его в редакцию «Мира искусства», поставив таким образом, что царь словно сидел за столом, положив на него руки. Свет в зале был неяркий, фигура и лицо Государя казались живыми. Наконец начали собираться люди, которые, увидев портрет, останавливались, растерянные, ещё не успев сообразить, что императора в комнате нет.

Кабинет императрицы Александры. Портрет Государя работы Серова – на стене справа

Ссора

Существует распространённый миф, что именно этот портрет Государя стал последним, написанным Серовым. Якобы императрице, которая зашла в разгар работы, он не понравился, она начала делать замечания, а художник в ответ вспылил. Нечто похожее действительно произошло, но год спустя. Если же говорить о портрете Государя в серой тужурке, то, во-первых, царица никак не могла увидеть эту работу до того, как получила её в подарок, – картина создавалась втайне от неё, а во-вторых, Александра Фёдоровна поместила её в своём кабинете выше других – портрет явно пришёлся ей по душе.

Разрыв с царской семьёй у Серова случился во время работы над «Портретом императора Николая II в парадной форме 80-го Кабардинского генерал-фельдмаршала князя Барятинского полка». С этой картиной, кстати, связана одна загадка. Государь на ней изображён не в той форме Кабардинского полка, которая существовала на тот момент, а в другой – появившейся в 1913 году, уже после смерти художника. Как так вышло, можно лишь догадываться, скорее всего, совпадение. Возможно, царь позировал в другом мундире, у него их было множество, так как он был почётным командиром не только нескольких русских полков, но и двух австрийских, баварского, британского, гессенского, трёх прусских, сербского, саксонского, испанского и румынского.

Государыня действительно зашла к мужу в то время, когда Серов трудился над портретом, и, согласно сведениям Генриетты Гиршман, произнесла: «По-моему, вы не так написали правую сторону лица моего супруга». Это замечание привело к взрыву. Серов вскочил и, показав царице на палитру и краски, предложил: «Может, Вы сами исправите, Ваше Императорское Величество?»

Эта версия наиболее реалистична, однако куда большее распространение получила другая, принадлежавшая другу Серова – Игорю Грабарю. Его память не сохранила рассказ художника в точности, осталась лишь канва, а остальное было им придумано. Согласно Грабарю, история произошла во время работы над портретом Николая II в форме шотландского полка. Государыня якобы прочла целую речь, «указывая удивлённому Серову на замеченные ею мнимые погрешности в рисунке: “Тут слишком широко, здесь надо поднять, там опустить”».

Ничего подобного царица не говорила. Портрет императора Николая II в форме Кабардинского полка остался в том виде, в каком она его увидела, поэтому можно сделать определённые выводы. Справа, на щеке и скуле Государя, лежит тень, которая лично мне кажется не вполне естественной, возникают также сомнения, всё ли в порядке с глазом императора. Возможно, лишь кажется, но понятно, почему царица засомневалась. При этом не давила, не отдавала распоряжений, подчеркнув, что это лишь мнение.

 Далее, согласно Грабарю, «царица вспылила, топнула ногой», что совершенная чушь. Она молча вышла из комнаты, а Государь бросился следом, чтобы успокоить. Заканчивается рассказ Игоря Эммануиловича пафосным заявлением: «Какое гражданское мужество надо было иметь для того, чтобы так разговаривать и так вести себя с царями!»

На самом деле это была лишь вспышка раздражения со стороны художника, для которой не было особых причин. Царь поначалу вообще не придал инциденту с Серовым и Государыней особого значения и даже три года спустя говорил, что любит Серова, но недоволен, что тот бросает работы незавершёнными. Дописывать портрет обидевшийся непонятно на что художник отказался, как и вообще что-либо делать для царской семьи. Как оценил этот поступок Серова директор Императорских театров Теляковский, «отказавшись писать, он не столько свою самостоятельность показал, сколько самодовольство, самодурство человека, желающего показать, что вот что я могу сделать».

Был ли Серов как-то наказан? О да! По словам правнука Валентина Александровича, протоиерея Антония Серова, в семейных преданиях сохранилась история, как после смерти художника на выставке в память о нём вдова Ольга Фёдоровна увидела Государя. Подошла. Узнав, что осталось много долгов, император всё оплатил из своих денег. «За это наша семья, и я лично, всегда испытывала к нему благодарность», – говорит отец Антоний.

Таким было «наказание» Серова – воистину царским.

Протоиерей Антоний Серов – правнук художника

* * *

А ведь у Государя были все основания относиться к Валентину Александровичу совершенно иначе. В 1905-м, после Кровавого воскресенья, Серов сильно ополчился на царя, жертвовал деньги его врагам-социалистам, писал что-то революционное, вместе с Поленовым пытался изгнать из Академии художеств её президента – Великого князя Владимира Александровича, отдавшего приказ солдатам остановить шествие рабочих на Дворцовую площадь. После того как Серова с Поленовым никто не поддержал, они разорвали с Академией все отношения.

Больше других досталось от живописца его другу – Фёдору Шаляпину. В 1910 году в Мариинском театре состоялась премьера оперы «Борис Годунов», которую посетил Государь. Когда представление закончилось, хор театра встал на колени перед императором, исполнив гимн «Боже, царя храни». Певцы намерены были просить царя о повышении жалования, и он действительно отдал соответствующее распоряжение. Шаляпин в деньгах не нуждался – наоборот, жертвовал их направо и налево, но решил поддержать коллег, опустившись на одно колено. Ничего плохого в этом он не видел, объясняя потом: «Это был патриотический порыв, и я упал на колени. Это во мне сказалось стихийное движение русской души. Ведь я – мужик!»

Но с мужиками великий певец общался мало, а почти вся прогрессивная публика в России подвергла его беспощадной травле, так что одно время Шаляпин даже подумывал о самоубийстве. Быть может, тяжелее всего было отношение Серова, написавшего: «Что это за горе, что даже и ты кончаешь карачками. Постыдился бы», – и отказался его видеть. Они так и не помирились. Но после смерти Серова Фёдор Иванович принял деятельное участие в его похоронах, пел в храме во время прощания.

* * *

Был ли у Валентина Серова действительный повод столь радикально менять свои взгляды на Государя, не имевшего никакого отношения к Кровавому воскресению? Царя не было 9 января в Петербурге, так как накануне его ввели в заблуждение, сказав, что в городе всего лишь небольшие волнения. Случившееся он переживал никак не меньше художника, написав в дневнике: «Господи, как больно и тяжело!» Он повелел провести выборы среди рабочих, назначив делегатов в комиссию, расследующую причины случившегося. Из собственных средств они с царицей вплоть до Февральской революции оказывали помощь членам семей убитых и раненых. Виновников со стороны власти Государь изгнал с постов.

Но главная вина лежала на попе Гапоне и революционерах, стоявших за его спиной. Они осознанно устроили провокацию, обманув рабочих. В петиции, поданной Гапоном, требования были политическими и предельно наглыми, о чём вышедшие на шествие к Зимнему даже не догадывались. Тщеславный Гапон намерен был потребовать от царя подписать два указа – о всеобщей политической амнистии и созыве всенародного Земского собора, где собирался занять ведущее место. Если бы царь согласился, Гапон должен был выйти к народу и махнуть белым платком, но заранее было ясно, что император не поддастся на шантаж. На этот случай тоже был план. Гапон собирался махнуть красным платком, подав тем самым сигнал к восстанию. То есть организаторы-революционеры исключали любую возможность избежать кровопролития.

«Несравненного  великолепия»

Серова всё это совершенно не интересовало. Он был человеком искусства, привык жить более эмоциями, чем разумом. Эта незрелость, увы, была совершенно типична для тогдашнего образованного общества. Прозрение началось ближе к лету 1917-го, когда остановить падение России в пропасть было уже невозможно.

Начало меняться и отношение художника к портрету царя в тужурке – самой известной его работе, не считая «Девочки с персиками». Однажды, увидев свою картину на выставке, Серов воскликнул: «А в уголках глаз-то – 1905 год!» Возможно, именно эти слова преобразились у Грабаря в следующее высказывание, якобы принадлежащее художнику: «Да, да, детски чистые, невинные, добрые глаза. Такие бывают только у палачей и тиранов. Разве не видно в них расстрела девятого января?»

После революции, когда благодаря большевикам стало ясно, что император был слишком добр к врагам, мнение изменилось с точностью до наоборот. Государя обвиняли теперь уже в излишней мягкости. Друг Серова Константин Коровин как-то заявил: «Серов первым из художников уловил и запечатлел на полотне мягкость, интеллигентность и вместе с тем слабость императора». Примерно то же самое, но более корректно, выразил искусствовед Абрам Эфрос. По его словам, Серов «ласковой кистью написал тихого светловзорого мечтателя в полковничьих погонах».

Когда видишь рядом эти оценки, авторы которых мечутся между «тираном» и «светловзорым мечтателем», понимаешь, насколько субъективны эти попытки переосмыслить образ Государя задним числом. Серову посчастливилось увидеть Государя настоящим. Философ Василий Розанов, побывав на посмертной выставке Серова в 1911 году, писал, что с самого начала портрет поразил его необыкновенной простотой, естественностью и ясностью. «Взгляд, – писал о Государе Розанов, – необыкновенно твёрд, ясен и смотрит вам в душу. Это портрет, если вдуматься, несравненного великолепия».

* * *

Скончался Валентин Александрович в 46 лет от стенокардии, или, как это называли в то время, «грудной жабы». Это было наследственным – так же ушли его отец, дед, прабабушка. Незадолго перед тем художник приехал со старшей дочерью, Ольгой, из-за границы. Контраст с Европой был очень значителен. В вагоне тьма кромешная – проводник не успел вовремя принести фонарь, воды в умывальнике нет, а потом оказалось, что вагон неисправен и никуда не поедет. «Ну и удобства, – проговорил Валентин Александрович, – вот она, Россия. Что ты скажешь – и бестолочь, и неряшество, а приятно чувствовать себя на родине, всё сердцу мило».

Накануне смерти произнёс: «Жить скучно, а умирать страшно». Обычные отношения со смертью у тех, кто думает, что она всесильна. На другой день собирался ехать писать портрет княгини Щербатовой, но, нагнувшись, чтобы взять туфлю, вдруг вскрикнул и откинулся на кровать с выражением сильного испуга на лице. В этот момент позвонил кто-то из заказчиков. Сын Юрий подошёл к телефону, привычно сказав: «Папа извиняется, он не может прийти». Потом, помолчав, добавил: «Он умер».

На штыках

Портрет, подаренный императрице, не сохранился.

О том, что с ним случилось, рассказывала дочь художника Ольга Серова: «В 1917 году матросы с особенной ненавистью кинулись на этот портрет, кинулись, как на живого человека, и не только разрубили его на множество кусков, но проткнули на портрете оба глаза. Куски этого портрета хранятся в Русском музее в Ленинграде, но реставрировать его невозможно: если бы даже и удалось собрать и склеить все куски, то глаз не существует – написать их мог бы только Серов».

Здесь есть неточности. Хранитель художественного отдела Русского музея Пётр Нерадовский вспоминал:

«В день взятия Зимнего дворца я находился в Русском музее. Неожиданно пришли ко мне в музейный кабинет три молодых человека со свёртком. Они оказались учениками школы Общества поощрения художеств. Все трое рассказали, что они только что были на Дворцовой площади и увидели, как группа солдат стремительно вышла из дворца, неся какую-то картину. Заинтересовавшись и подойдя ближе, узнали, что это был известный портрет работы Серова, изображающий Николая II в тужурке.

Увидев, что солдаты из ненависти к царю рвут его портрет штыками, стараясь разорвать его на части, и уже прокололи на нём оба глаза, они стали просить отдать им портрет, убеждая, что это работа знаменитого русского художника Серова, что она имеет значение для музея, куда её и нужно отнести. Солдаты вняли просьбе учеников и отдали им портрет. При этом они рассказали ученикам, что сорвали портрет со стены и хотели его совсем уничтожить.

С площади ученики пошли с портретом прямо в музей. Мы разложили на столе остатки портрета, рассмотрели его внимательно: холст не был разорван на части, а был прорван местами. Оба глаза были испорчены – они были проткнуты насквозь. По краям штыковых прорывов краска осыпалась. Оставив у меня портрет, ученики ушли. Я положил портрет между двумя стёклами и запер его в шкаф».

В 1922 году к Нерадовскому обратился некий комиссар, попросив портрет для «Исторических комнат Александра II и Николая II», которые открывались в Зимнем дворе. Сообщил: «Мебель и все вещи в комнатах дворца расставлены по местам, до последней пепельницы… не хватает только серовского портрета». Получив портрет, комиссар «довольный ушёл, чтобы повесить его на прежнем месте во дворце в том виде, в каком он теперь находится, не реставрируя его». «Исторические комнаты» просуществовали до 1926 года, после чего их забрал музей «Эрмитаж». Что произошло с портретом дальше, установить не удалось. Может, он до сих пор покоится в каком-нибудь чулане.

Об оригинале мы можем получить представление лишь благодаря парижскому издателю русского происхождения Илье Лапину. В 1912 году он попросил сделать снимок с картины для альбома «За веру, царя и Отечество», посвящённого Отечественной войне 1812 года. А спустя год, в 1913 году, Лапин выпустил открытку в двух вариантах: цветном и чёрно-белом.

Что за портрет в таком случае хранится в Третьяковской галерее? Авторская копия, сделанная Серовым. Как поясняет искусствовед Наталья Мазохина, он «заметно отличается от оригинала: выражение глаз императора совсем другое».

Тем не менее впечатление громадное.

По словам правнука художника, настоятеля храма Девяти мучеников Кизических Антония Серова, когда в конце 90-х в церковь принесли чудотворный образ Царя-мученика, репродукция серовского портрета оказалась рядом и замироточила. Сейчас она находится в храме почти постоянно, благословлено её там хранить. Связь Серовых с Государем оказалась куда прочнее, чем мог представить себе художник.

← Предыдущая публикация     Следующая публикация →
Оглавление выпуска