Записки волонтёра – 6

Екатерина ШИРИНСКАЯ

Предыдущие «Записки волонтёра» опубликованы в №№ 956, 958, 960, 964, 967.

Две молитвы

Никита, весёлый парнишка среднего телосложения, лежит на кровати и шутит, шутит. С его лица не сходит улыбка.

– Вот отрежут ногу, и всё будет хорошо! Скорей бы! – звонко выкрикивает он на всю палату.

Ему явно хочется пообщаться, а не смотреть в экранчик смартфона.

На его счастье в палату зашла молодая женщина-волонтёр. Она уже раздала последние детские открытки-поздравления, поговорила с бойцом, который лежал у самого входа в палату, и теперь решала, к кому бы ещё подойти. Раненых в палате семь человек, а времени всего два часа – и надо покинуть госпиталь.

– Зачем отрезать? – подошла к этому парню.

Он, обрадованный вниманием, вытащил из-под одеяла левую ногу и гордо задрал её – насколько мог – вверх:

– Вот смотрите! Подвялилась немного.

Боец лихо покрутил чёрной ступнёй во все стороны, словно любуясь.

– Отморозил? – спросила женщина. Она уже кое-что знала про такие травмы. Только что в соседней палате боец ей рассказывал, как неделю выбирался с «ноля», обморозил пальцы на ноге и их пришлось удалить.

– Да, отморозил! – ответил боец, будто речь шла о подвиге.

– Сколько?..

Ей не пришлось уточнять чего, он понял и сразу ответил:

– А вот считайте: с 28 ноября по 15 декабря в подвале лежал.

«Господи, это же было совсем недавно! – мысленно ужаснулась женщина. – И как раз в то время, когда я сидела в тёплой квартире, щёлкала семечки за просмотром сериала. А он умирал в холоде в каком-то подвале!» Почему-то давние истории не так остро трогали душу, как вот эти, случившиеся только вчера…

– Больше двух недель, получается, – произнесла она вслух. – Как же ты выжил?

– А я молился. Всё время молился. Меня одна нянечка в детдоме научила. Всего двум молитвам: «Господи, помилуй» и «Отче наш». «Больше тебе и не надо», – сказала. И я стал всегда так молиться.

Вы знаете, так хорошо жить с молитвой! Иногда в церковь с женой заходили свечки поставить. Потом иконки домой принёс. Расставил в ряд на полочку и стал молиться утром, перед едой и вечером. И так хорошо всё пошло! Так легко! Я перед ужином встану, перекрещусь на иконы, а жена мне: «Что это ты делаешь?» Не понимала, с чего это я. А потом и сама подключилась.

Вот и сейчас тут лежу, а в голове всё время: «Господи, помилуй!» А больше ничего и не надо просить, Бог и так знает, что нам нужно.

Я ж чудом живой остался. Меня должно было в клочья разорвать, а я только на десять метров отлетел и упал. Лежу и понимаю: «Раз я думаю, значит, живой! Что ж я лежу? Надо ползти». Поворачиваю вправо голову, а у меня нога вывернута. От шока боли ещё не чувствовал. Ногу обратно на место опустил и пополз. А до этого… Короче. Расскажу всё с начала.

Мы на опорном пункте два дня провели. Нашли подвал и там засели. Подвал весь разрушенный, дом над ним разбомбили. Вдруг смотрю: что-то в куче песка лежит. Подхожу, стряхиваю землю и вижу: икона Христа! В большом таком деревянном окладе, старинная, внутри красиво блестящей фольгой украшена. Я её от пыли отёр и на полочку поставил. Гляжу: в другом углу что-то поблёскивает. Расчищаю песок, а там вторая такая же, но с Богородицей! Я и её протёр, поставил рядом на полку. А перед ними – свечей-то не было – две банки с маслом поставил и фитиль сделал. Так и горели эти лампады, пока мы там были. А я всё время перед ними молился. И сейчас часто их вспоминаю, перед глазами так и стоят! И от этого на душе так тепло.

А потом нас вызвали, дали задание: на пяти машинах ехать в одну деревушку. В каждой машине по четыре человека. Машины загружены снарядами. Две должны были заехать с одной стороны, а наши три – с другой. Мы были чисто приманкой. Командованию надо было вычислить, где укропские укрепы стоят, откуда они по нам артиллерию шлют.

Я знал, что еду на смерть. Но не было страшно. Там как-то не до страха. Поставлена задача – и думаешь, как её выполнить. Страх на второй план уходит.

Только подъехали к деревушке, как передо мной уазик взорвался напополам и разлетелся в разные стороны. Я сразу понял, что мы под прицелом и нет смысла мне следующим быть. Из машины выпрыгиваю, ребятам кричу: «Выбегай!» Сам по рации докладываю, что шины спустило, ехать дальше никак. И не успел несколько метров отбежать от машины, как меня догоняет снаряд. И прямо в спину, в рюкзак. Я пролетел метров десять.

Валяюсь, боли пока не чувствую и думаю: «Неужели живой? А что с ногой?» И тут ребята ко мне подбежали, хотели за ноги-руки схватить. А у меня нога переломана, таз разбит – руками взять не получится, нужны носилки. Кричу им, чтобы они уходили – начался сильный обстрел. Сам пополз к ближайшей сарайке. Прижался. Слышу: прилёт. Земля задрожала, и на меня какой-то лист фанеры упал, да так, что закрыл меня полностью, ещё и песком присыпало сверху. Я лежу не дышу. Слышу: дрон жужжит, ищет. А меня за листом не видно.

Лежал и молился, пока всё не стихло. Потом попытался немного отползти, как вдруг снаряд прямо в угол сарайки попал. Рядом со мной разорвался, всё посыпалось. Через минуту вижу: дрон с гранатами ко мне летит. Я набок от них отвернулся вот так, чтобы хоть как-то закрыться. И вдруг вниз покатился. Не понял, что происходит, но только взрыв уже за спиной услышал. Открыл глаза: вокруг всё засыпано кирпичной крошкой, грязью, песком. Вижу, что я в подвал провалился – там дверь лежала у входа горкой вниз, я по ней и скатился.

Опять лежу молюсь. Потеря крови большая: полные штаны кровавого месива и грязи с песком. Я когда до сарайки полз, ботинок один потерял. А обратно за ним уже было никак – увидели бы и сразу подстрелили. Попытался вылезть наружу, но не получилось – обратно вниз всё время скатывался. Дверь-то вся в глине, скользкая. Понял, что здесь и останусь. Кое-как замотал ногу чем было.

В подвале промокшее ватное одеяло нашёл и из него влагу высасывал, чтобы хоть как-то жажду утолить.

Лежу молюсь. Свою жизнь переосмысливаю. В том моём состоянии всю гордость как рукой сняло.

Я ж на мать был сильно обижен, не мог её простить, что в детдом отдала. Мне девять тогда было, сестре – восемь. Привела она нас в участок милиции и говорит: «Заберите их у меня, они мне не нужны. Отдайте в детдом, надоели». Мать с отцом сильно пили. Деньги спрячут, напьются, а потом на нас орут, бьют: «Где деньги?!»

И в детдоме любви не было. Там, если что, тапком по морде. Только вот одна нянечка нас молиться учила. Говорила: «Молитесь, деточки. “Отче наш” читайте, и всё будет у вас хорошо!» Вот я и молился потом всё время.

Пару дней в подвале провалялся, и тут вдруг два «сомалийца» пришли. Вроде наши ребята, хотели вытащить, но без носилок никак. А сами пьяные. Я им говорю: «С носилками приходите». А они: «Есть у тебя музыка на телефоне?» – «Есть». – «Дай нам». Я дал. Думаю: ладно, у меня рация есть, если что. А потом, когда хотел своим сообщить, в каком я квадрате, смотрю – антенна на рации скручена! Зачем они это сделали, не знаю.

И во второй раз пьяные пришли. Принесли банку фасоли и банку тушёнки. И сухари. А как сухари-то есть? Без воды от них ещё хуже, одна пыль во рту: захочешь – не проглотишь. Потом я в подвале кружку пробитую нашёл, в ней фасоль подогревал, ел по чуть-чуть. Накрывался фольгой из аптечки: надышишь под неё, зажигалкой нагреешь и так немного грелся.

А в один из дней со мной такое произошло!.. Я у стены лежу и вдруг слышу: музыка играет, все танцуют. Боковым зрением это вижу, вместо стены. Сам понимаю, что здесь война и никакой музыки быть не может. Только взрывы снарядов слышны. А мне эта картинка так чётко видится. И слышу, будто мне говорят: «У тебя всё это будет, только сдайся!» Я слушал это, слушал и так разозлился, что сел и стал материть их всеми словами: «Пошли вон! Мне этого не надо!» Долго так орал на них. А потом всё исчезло.

А сам уже в таком состоянии был, что себя со стороны видел. Лежу как-то на боку. Решил на другой бок перевернуться. Перевернулся и вижу себя лежащим на том же боку. Смотрю и не понимаю, что происходит. Руками так вот взял, приподнял себя, говорю: «Что лежишь? Повернись!» Несколько минут это продолжалось. Потом вернулся в себя.

Я там часто вспоминал иконы из подвала. Очень они мне душу грели. Лежу и молюсь. Вдруг от очередного взрыва всё сотряслось. Вижу: в углублении стены что-то мелькнуло. Я палку взял, мусор разгрёб, а там трёхлитровая банка компота! А за ней скукоженная оплавившаяся бутылка с водой!

Я из бинта петлю такую сделал, к палке приспособил, за горлышко банку зацепил и потихоньку-потихоньку к себе подтащил! А потом так же и бутылку с водой. О, какое же это счастье было! По маленькому глоточку компот пью и нарадоваться не могу, такое блаженство! И воду пил понемногу, растягивал удовольствие, чтобы дольше хватило.

Ног своих я уже совсем не чувствовал, попрощался, можно сказать, с ними, был уверен, что, если и выживу, если вытащат, ноги придётся отрезать.

Лежу я, и вдруг в проходе человек в чёрном появился. Я ему: «Спартак?» Он молчит. А это пароль. Я опять ему: «Зенит?» Он молчит. Я за гранату схватился, кричу: «Сейчас гранату кину, кто ты?» А он спокойно так спрашивает: «Сыро у тебя тут?» «Сыро», – говорю. А он мне: «Ну, сегодня ещё отдохни, а завтра выходи». И исчез, непонятно куда.

Я не знал, что и думать.

А наутро открываю глаза и вижу: хорошо так подморозило, вся грязь на той доске у выхода застыла, стала шершавой, не скользкой. Я к ней подполз и задом, задом вскарабкался наверх. Прополз ещё до дороги полкилометра, и мне навстречу наши ребята на машине! «Ты что тут делаешь? – спрашивают. – Откуда ты?» Они должны были на другом перекрёстке свернуть, но повернули сюда, сами не поняли зачем.

Дали мне банку с перловкой и паштет. Так я, глядя на эти банки, просто разрыдался. Я ж после подвала все запахи стал в сто раз лучше чувствовать. А хлеб какой вкусный стал для меня! – я чуть с ума не сошёл от запаха хлеба, когда мне его потом дали. Ребята мне ещё поллитровку воды, сигарет оставили, развернулись и поехали на задание – не смогли меня сразу забрать. Я там остался, их ещё пару суток ждал. Рядом кусок шифера был, так я бутылку разрезал и под него подставил: дождь моросил и мне в бутылочку вода собиралась – уже хорошо. Я кстати, с того времени даже курить бросил! Всё, не хочу!

Когда потом телефон у меня появился, я после звонка жене сразу маме написал: «Прости меня за то, что я обижался, что ты меня в детский дом отдала!» Она пишет: «Ты кто?» «Сын твой», – отвечаю. Она: «Ты где?» «На войне», – пишу. Про отца спросил, ему привет передал. А он, оказывается, парализованный лежит.

У меня после этого подвала всё в душе перевернулось. Я ж даже детей не любил как надо: ну есть они и есть – ничего к ним не чувствовал. У меня их трое, малышей. А вот жену любил, она у меня весёлая, словно ребёнок, с ней хорошо, интересно. А дети… Но как вышел из этого подвала, такую любовь к ним испытал! Так полюбил их! И маму, и папу!

Я ни о чём не жалею. У моих детей папа герой! И отцу покажу свои награды: вот я обещал и я сделал! Я ведь отцу обещал, что исправлюсь, а сам в тюрьму попал. Но сейчас думаю, что свои грехи я искупил кровью.

…Никита лежит весь расписанный: на груди наколоты купола, под сердцем: «Господи, прости за слёзы матери», на плечах – иконы.

На часах 22.30. Женщине давно надо уходить, а хотелось ещё о многом спросить! Но надо прощаться.

– Как вас зовут? – спрашивает боец.

– Катя.

– А меня Никита.

– Я помню, Никита. Я помолюсь за тебя.

Рис. Е. Григорян

«Я всё смогу!»

Кирилл родом из Алтайского края. Маленького роста, исхудавший, с широким лицом и небольшими глазами. Во время нашего разговора, точнее его часового монолога, он дважды прослезился.

Первый раз, когда рассказывал, как они ехали мимо одной деревни в Донецкой области, а на дороге стояла девчушка лет девяти, такая же, как его дочка, и приветствовала их триколором.

– Вот в такие моменты понимаешь, за что воюем, зачем туда пришёл, – говорил Кирилл, вытирая набежавшие слёзы.

А второй раз, когда рассказывал про наступление.

Они – в одном здании, хохлы – в другом, напротив. И вдруг выбегает из подвала мальчонка лет четырёх. Кирилл сразу ринулся к нему. Догнал, схватил и закрыл собой. А эти сволочи открыли огонь по ним!

– Да по кому они стреляли-то? По своему же мальчишке! Он же жил на их территории. Его хотели убить! Что за люди? Мне этого никогда не понять.

А про своих говорил уже без слёз. Только зубы сжимал. И еле сдерживался, чтоб не выругаться, – ради меня.

– Как-то продвигались по лесополке и нас дронами накрыло. Я успел до укрытия добежать, а товарища ранило. Вот лежу, вижу его, а подойти нет возможности – несколько “птиц” зависло над ним. И видят же, что он раненый, что уже никуда не уйдёт. И добивают. Снаряды для своих издевательств не жалели. А я смотрю и ничего поделать не могу.

А когда в другой раз шли, увидели изуродованные тела двоих наших убитых ребят. Они в опорные точки еду и воду доставляли нашим бойцам. Этого мне уже никогда не забыть, из памяти не стереть…

Смущаясь и вытирая слёзы культёй левой руки, Кирилл просит:

– Ты никому не говори, Катя, что я так… Что-то я расхлябался. Просто очень важно видеть вот такие глаза, которые смотрят прямо на тебя, – его взгляд останавливается на моём и замирает на пару секунд, – когда понимаешь, что есть люди, кому до меня не всё равно! Что есть те, кому я небезразличен! Это очень дорогого стоит! Очень.

Помню, как в госпиталь Ростова меня привезли. Лежу весь в грязи. Глаза запеклись от грязи, от крови. Я ж больше недели в окопе валялся под обстрелами, не ел, не спал. Месяц не мылся. И тут одна девушка ко мне подошла, присела. Спросила, как я. И так искренне, не спеша, не на бегу. Потом умыла меня, отмыла глаза, и я только тогда понял, что вижу!.. Никогда не забуду её искренности и участия ко мне. Оказалось, она майор полиции. Во время своего отпуска приехала в Ростов за нами ухаживать. Но это она мне по секрету сказала, попросила, чтобы больше никто не знал об этом. Вот так за мной там добрая женщина-майор ухаживала.

Много хороших людей. Спасибо волонтёрам: они и одели-обули, и документы восстановить помогли. Но и человеческое участие не менее важно, оно даже важнее. Особенно после эвакуации или когда тут лежишь. Очень нужно видеть неравнодушных людей, понимать, что ты важен кому-то, а не просто так валяешься, как винтик, как расходный материал.

Я смотрю в его глаза и вижу огромную душу. Столько благодарности в ней за доброе слово, за малую помощь, за простое участие! Кирилл ценит каждый новый день. Каждый луч солнца. Каждый добрый взгляд.

– А всё остальное – ерунда! – говорит он, показывая отсутствие кисти на одной руке и множественные переломы и обморожения на второй. Ничего, пальцы отрастут, была бы душа!

И я почему-то верю, что пальцы у этого доброго и мудрого мужика отрастут. Ведь у него в планах столько дел!

– Хорошо, что успел дом построить. Был на 48 квадратов, а я надстроил до 120. И водопровод, и отопление – всё как надо сделал. Как чувствовал, что потом не получится. Но ещё много осталось. Баньку хочу поставить. Уже думаю, как бы мне к бензопиле что-то пристроить, чтобы можно было с ней работать и без кисти.

Я восхищаюсь его настроем, а он мне в ответ:

– Унывать незачем. Зачем унывать?

И читает наизусть свой любимый стих:

 Я всё смогу, я всё сумею!
Переживу, переболею,
Перекантуюсь, перебьюсь,
Но своего таки добьюсь.
Не упаду, не утону,
Из грязи вырвусь, я смогу!
Перереву, перестрадаю…
И вновь улыбкой засияю.
Да, нелегко, не спорю, сложно.
Но дальше жить вполне возможно.
Я всё смогу, я всё сумею,
И не боюсь, и не жалею!

← Предыдущая публикация     Следующая публикация →
Оглавление выпуска