(Продолжение. Начало в №№ 965, 968)

 Анатолий Гребнев

Многие мои старшие братьяписатели были фронтовиками, прошли огонь войны. Но «старшими» могу назвать и некоторых сверстников, детей войны. У них можно было многому научиться. Земляк мой Анатолий Гребнев родился за три месяца до начала войны, 21 марта 1941-го, а я – 7 сентября. Разница небольшая. И печататься мы начали почти одновременно – у него первая книжка вышла всего на два года раньше. И Белов, и Распутин высоко ценили поэзию Анатолия Гребнева. И он ещё до прощания с ними, при их жизни писал:

Тревожно за русское Слово!
Но вспомнишь –
Светлеет вокруг:
Пока есть Распутин с Беловым –
Не надо тревожиться, друг!

И после преставления их:

По зову сердца мы над бездной
По звёздным тропочкам пройдём
И на скамейке поднебесной
Друзей потерянных найдём.
И, вспомнив радостно былое,
Забудет вечность о часах,
Когда Распутина с Беловым
Обнимем мы на небесах!

Анатолий Гребнев (слева) и Владимир Крупин

Толя-то уже обнялся. Три года, как его нет на земле. Когда ему исполнилось восемьдесят лет, за три дня до кончины продиктовал он по телефону последнее своё стихотворение, которое здесь привожу:

День родился́. И радостный, и чистый,
Один из тех моих счастливых дней,
Когда летят, летят по свету листья
Восьмидесятой осени моей.
Восьмидесятой осени? О, Боже.
О том ли надо мне сейчас тужить?
Спасибо, Боже, что я столько прожил,
Хотя ещё хотелось бы пожить.
Перекрещусь у дедовской божницы,
Легко сбегу с родимого крыльца
В осенний мир, где жёлтый лист кружится
И где нет ни начала, ни конца.

Рассказ о Толе – особая статья. Дружили мы сорок пять лет и ни разу друг другу плохого слова не сказали. Сдружила нас, конечно, прежде всего родная Вятская земля.

А вообще, как сиротеет дом, как пустеет, оставаясь без хозяев, – зачем он такой? Да, въедут новые жильцы, но всегда будут помниться первые в нём жители. Так помнит и сердце. Я, потеряв друга своего Виктора Шумихина – главного библиографа знаменитой на всю Россию Вятской библиотеки имени Герцена, который был другом не только моим, но и Гребнева, – долго не смог прийти в нашу любимую Герценку: зачем я пойду, если там его нет? Так и Вологда опустела без Василия Ивановича, и Иркутск без Распутина. А по Москве каково ходить? – всё же с ними исхожено, везде память о них: тут были, сюда заходили, здесь выступали. Думать не думали, что это всё оборвётся.

Пишу эти строки осенью, которую после Пушкина все пишущие полюбили. Солнце бывает редкое, быстрое, как монетка, бросаемая нищему. Осень, осень. Толя в письме:

«Как поздно я, мой друг, на родину приехал.
Как дорого себе свободу я купил.
Какая здесь тоска, и нет ни в чём утехи.
Как пусто на полях: октябрь уж наступил».

И тогда же:

«Я весь во власти родственных примет.
Всё отошло, что временно и лживо.
И здесь опять – как произнёс поэт –
“Минувшее меня объемлет живо”».

Это из письма из его вятского Чистополья, где мы многократно бывали-живали, где упокоилась его матушка Анна и где, когда мы стояли у её могилы, он сказал: «А вот тут и моё место».

Сбылось его предсказание. Хоронили его осенью, серой и сырой, такой же как сейчас. Ноябрь, снега ещё нет. Тихонько двигалась машина с гробом от его дома по улице, которую чистопольцы устелили хвойными ветками. И от поворота на кладбище зелёная дорога, между колокольней и новой часовней, которую, конечно же, не построили бы без поэта. Как и у Белова церковь в Тимонихе, как и у Распутина храм в Усть-Уде. Вот и свежевырытая могила, рядом с материнской. Толя давно предсказал, написав о чистопольском кладбище:

Там чернеют столетние ели,
Там шумят в полумгле тополя.
Где оплакали всех и отпели,
Где ты будешь мне пухом, земля.

А ещё всегда помнятся могилы Северо-Западного, самого кровопролитного фронта Отечественной войны, на который ушли, «в главный огонь», вятские мужчины. Около Ржева полунинские могилы. В одной из них отец Анатолия.

Опять я сорвусь и поеду,
Тревожимый прежней тоской,
По старому горькому следу
В деревню за Волгой-рекой…
Как будто какая-то сила,
Под сердцем схлестнув времена,
У братской безмолвной могилы
Рывком остановит меня.
У этой могилы я встану –
Ну вот и дороги конец.
И тихо я в землю врастаю:
«Ты слышишь ли сына, отец?..
Отец, мне тебя не хватает,
А то бы я славил житьё.
Мой сын без тебя подрастает,
Я дал ему имя твоё».

Отец Толи ушёл на войну, когда ему было полгода. Нёс его, сына, по Чистополью на руках до машины, на которой их увозили.

В отцовской могиле вместе с ним захоронено ещё более десяти тысяч солдат. И таких могил там сотни.

Как поэт, Анатолий Гребнев ещё не прочитан и до конца не оценён. Прямая перекличка его с классиками, особенно с Пушкиным, явственна. В «Медном всаднике» робкий, мизинный чиновник бросает вызов самодержцу, вздёрнувшему Россию на дыбы: «Добро, строитель чудотворный, – шепнул он, злобно задрожав, – ужо тебе!» И самодержец понимает, что это не просто неприятие его явления в России, но то, что на него ляжет, и навсегда – ответ не за бритые бороды, а за сворот на пути кровопролитные, – и хочет избавиться от обвинения. Оправдания ищет, он же «рукой железной пред самой бездной Россию вздёрнул на дыбы». Но какая бездна? Россия идёт своим путём, всё в ней движется и развивается – но нет, надо догнать и перегнать Европу. А вот уж она-то точно со своей обезбоженностью катится в бездну. То есть Пётр, значит, хочет провалиться вместе с ней? И преследует безумца. «За ним повсюду всадник медный с тяжёлым топотом скакал».

У Гребнева мотив преследования выразительно рассказан в стихах о голодном детстве. Они с сестрёнкой рвут колхозный горох. Их настигает объездчик на коне. И потом на всю жизнь: «Вдруг опять во сне затопит детским ужасом меня. Убегаю. Сзади топот, топот страшного коня».

Разве войны, революции, голод – не следствие уклонения от пути Божия, от примитивной зависти к напудренным парикам?

На Афоне устанавливали оборудование для мельницы, которое монтировал немецкий инженер. За обедом он стал хвалиться привезённой машиной. Преподобный Силуан сказал на это: «Если бы русский ум был направлен на изобретения, на технические изыскания, ему бы равного не было. Но главное дело русского ума – Богопознание».

В этом споре вся суть нашего превосходства над Западом.

Между строками Анатолия Гребнева к своему восьмидесятилетию и юношеской строфой – шестьдесят лет. Жизнь закольцевалась – от страха перед кончиной и обретённой верой в бессмертие:

Помню, в детстве упал я в траву
И, впервые,
В беспомощном плаче,
Содрогнулся душою ребячьей:
Я узнал, что я тоже умру.

Виктор Астафьев

Всего тяжелее, иногда даже безотраднее, вспоминаю о Викторе Астафьеве. Нет, не оттого, что он мне не нравится, нет. Я его и любил, и люблю. И робел перед ним, и дружбу водил. И бывал у него и в доме в Вологде, и в вологодской деревне, и в красноярской квартире, и в его Овсянке, и на отпевании был, и на похоронах… А вот печаль: ведь разошлись наши пути с ним в его последние годы. Думаю, тут взаимно: он перестал во мне нуждаться, да он и от многих от нас отошёл.

Виктор Астафьев

С Беловым у них и раньше не заладилось. Василий Иванович не выносил сквернословия, а Виктор Петрович частенько посыпал свои рассказы то ли солью, то ли мусором матерков. Причём в любой компании. Это странно даже спустя годы вспоминать. Но ведь слушали же! В рот смотрели. Как сейчас, помню его сравнения официантов наших и зарубежных. «Там всё предусмотрено, все чаевые. Конечно, обсчитают, но как-то культурно. А у нас вымарщивают: “Пиво не разбавляла, значит, буду не доливать”. Вот он, вологодский стервис». Очень всегда защищал женщин, жалел их несчастную долю: «Идёт, на одной руке ребятёнка ташшит, другой за шею пьяного мужа волокёт. А дома ещё дети не кормлены, печь не топлена. Великие наши бабы русские». Когда мы отваживались вступать в разговор, он моментально уничтожал любую реплику: «Патриоты, мать-растак. Взять бы вас за шиворот да сунуть в окоп на две недели. Как бы вы там красиво обовшивели да оголодались, посмотрел бы я тогда на вас с вашим патиотизьмом».

Сознаюсь, и я языком грешил. В окопе не сидел, но три года в армии оттянул. До старшины ракетного дивизиона дослужился. А как старшина зелёную салажню к службе приучает? И вся юность моя прошла среди народных острословов – механизаторов, колхозников, сплавщиков, лесорубов – и среди журналистов (ещё те были матершинники), там мат был, к великому стыду нашему, обычным. Думаю, и это была одна из причин Божиего наказания людей России. И в отношениях двух русских классиков была определяющей. Не ужились два медведя в одной берлоге – Вологде. И вернулись Астафьевы в Красноярск, а до этого, ещё до Вологды, поживши в пермских краях.

Намучилась с мужем многострадальная Мария Семёновна Карякина, жена его. Только она могла разобрать его почерк, похожий на колючую проволоку. Друг Астафьева Евгений Иванович Носов, прекраснейший писатель («Усвятские шлемоносцы», «Варька», «Пятый день осенней выставки», «Красное вино победы»), курянин, называл её: «Мария – мать-героиня с младенцем Витей на руках». Кстати, он смело запрещал другу выражаться, тем более тащить ругань в тексты. Сохранились и его письма к Астафьеву, письма резкие, обличающие. К чести Виктора Петровича, он поместил их в том писем 17-томного собрания сочинений, изданного по милости Ельцина.

Но заслуженно стоит ему памятник, заслуженно не простаивают на полках его книги. Да и как любящему родину не читать лучшее у Астафьева: «Последний поклон», «Ода русскому огороду», «Царь-рыба». Как же не войти бабушке Катерине в нашу жизнь. Бабушек в русской литературе очень много, но бабушку Виктора Петровича Распутин называл генералом среди русских бабушек.

Что касается работ последних лет жизни, лучше их и не читать: там и лексика, как говорится, ненормативна, там много желчи и жесткости. Да, такая была жизнь. Она почти всегда такая – не всё время светит солнышко. Но, читая «Прокляты и убиты», «Весёлого солдата», даже «Людочку», «Печальный детектив», не счастье познания России испытываешь, а пришибленность, порой даже жить не хочется. И светлую, хотя и горькую, повесть «Пастух и пастушка» Астафьев в перестроечные времена доделал и уснастил такими эпизодами, что только вздыхаешь: да, было-было, но жить-то надо, но дети-то не на смерть рождаются, растут. А у него есть рассказ для детей «Васюткино озеро» – о мальчике, который сумел в одиночку в тайге выжить.

Мы часто в последние годы говорили о нашем фронтовике. Говорили опять же с жалостью и болью. Причин такого изменения в его поведении несколько, не надо даже их вспоминать. Легко ли было перенести, когда народ он назвал народишком: «Народишко испаскудился». Но когда пришла горькая весть из Сибири, я, конечно, полетел на похороны. И был на отпевании в овсянской церкви, и у могилы, у свежего земляного горбика, одетого цветами, заставленного венками, стоял. И вспоминал, как нас с Валей водил Виктор Петрович по Овсянке, как поднимались на холм над Енисеем напротив того места, где погибла, утонула его мама, о которой он печалился всю жизнь. И на кладбище у могилы дочери были. И там он пророчески сказал: «А тут вот моё место». И вспоминал, как были у него на шестидесятилетии. Всего-навсего. А вот уже и год столетия. А тогда, сорок лет назад, так хорошо всё прошло: сидели во дворе у домика, в котором он работал. Мария Семёновна вынесла целое ведро кедровых орешек – как без них представить сибиряков. «Вот, пока не перещёлкаете, не встанете». А по тому, кто как эти орехи щёлкает, сразу определяют: наш – не наш. У чалдонов орешки «расскакиваются» на две половинки, чистенькие ядрышки выкатываются на ладонь. У остальных много шелухи и ядрышко раздавленное.

Валентин Григорьевич по болезни не смог быть на похоронах, зато потом специально съездил к Марии Семёновне. Побыл с нею, помог ей перебороть печаль прощания.

Да, Виктор Петрович, «Конь с розовой гривой», «Монах в новых штанах», «Фотография, на которой меня нет». Это названия его замечательных рассказов. И первый вариант «Пастуха и пастушки». Есть что взять в руки. И вспомнить поистине тяжелейшую жизнь самородного таланта. Сирота, детдомовец, рабочий, солдат… народный писатель.

Вспомним всех поимённо

Недостаёт сил писать о всех, ушедших с земли в землю. Но как не вспомнить фронтового поэта Николая Старшинова, вырастившего Геннадия Красникова, Николая Дмитриева и многих других. Пулемётчика, героя войны, рыбака. Друга его Владимира Кострова, замечательного поэта, тоже рыбака, которого отпевали в переделкинском храме, где незадолго до этого прощались с Валерием Ганичевым, председателем Союза писателей России.

А Сергей Залыгин – прозаик, главный редактор журнала «Новый мир»! Надо и его большие заслуги помнить: сколько молодняка он привёл в литературу. И он, и Костров вели свои семинары в Литинституте.

Гражданская панихида по Леониду Леонову, старейшему нашему писателю, родившемуся в 1899 году, была в большом зале Центрального дома литераторов, а отпевали его в храме Большого Вознесения. Да, в том, как раз напротив которого был дом, в котором на четвёртом этаже писатель жил, в котором – но это-то все знают! – венчался Александр Пушкин с Натальей Гончаровой. И в том же храме отпевали и из него увезли на родную Брянщину Петра Проскурина. В храме Симеона Столпника прощались с Вадимом Кожиновым, в храме Свв. Адриана и Наталии отпевали Петра Палиевского, в Сокольниках, в любимом москвичами храме Воскресения Христова, служили панихиду по рабу Божию Леониду Бородину. Как всё явственно помнится!

Сретенский храм. В нём на клиросе пела Маруся Распутина, её там доселе помнят. Были мы с Распутиным в нём на прощании с философом Эдуардом Володиным. И неоднократно – по приглашению архимандрита Тихона, ныне митрополита. О, сколько свечей возжигалось во славу Божию, в поминовение рабов Его, дорогих наших, незабвенных русских писателей, выдержавших на своих плечах, подобно атлантам античности, вековечный свод высокого служения русской словесности.

Слава Богу, что мы – православные. Это же великая тайна превращения горя в радость! Идёшь на отпевание, шагаешь с трудом, переживаешь уход друга, брата, хорошего человека, тяжело. Входишь в храм, видишь его в гробу – ещё тяжелей. Но вот зажигаются свечи, начинается служба. Священник произносит слова молитв, чтец читает, хор поёт. И сам молишься и крестишься, и понемногу уходит печаль, уходит тяжесть: ведь все мы неизбежно смертны, все т а м будем. И уже легко вздымается рука, уже спокойно идёшь к последнему целованию, целуешь бумажный венчик с молитвой на лбу уходящего, крестишь его и шепчешь: «До встречи, брат».

← Предыдущая публикация     Следующая публикация →
Оглавление выпуска