Отец Филипп Ильяшенко, проректор Свято-Тихоновского университета, – частый гость в Архангельской области. Гость званый, побывавший со своей миссионерской группой в таких глухих углах, куда мало кто добирался даже из архангелогородцев. Это стало главной темой нашей беседы. Батюшка – из старых московских христиан; священниками были его отец, деды. По матери он – правнук священномученика Владимира Амбарцумова, известного в послереволюционные годы борца за веру, и внук протоиерея Евгения Амбарцумова. Настолько похож на них, особенно на деда, что, когда разглядываешь фотографии, не сразу удаётся понять, кто из них кто.

Правнук священномученика

Вначале хотелось бы особо сказать о священнике Владимире Амбарцумове. В конце 1980-х, когда началась массовая публикация материалов о ГУЛАГе, сложилась определённая картина поведения арестованных. Авторы, сами прошедшие через лагеря, писали, что люди, схваченные НКВД, не выдерживали пыток и угроз и массово оговаривали своих друзей, знакомых, малознакомых. Мужество, согласно этой версии, проявляли буквально единицы. Солженицын пошёл ещё дальше, написав, что и те, кто не пошёл на оговор других, ломались, оговаривая себя лично. Думаю, дело в том, что авторы и сами принадлежали к советской интеллигенции, прочно связанной с властью. Потеряв опору в её лице, прежде всего моральную, они потеряли всё. Откровением, не до конца понятым обществом, стало прославление 1 700 новомучеников и исповедников. Поясню: комиссия по канонизации читала дела, заведённые чекистами, и если сталкивалась с неподобающим поведением на следствии, вопрос о прославлении снимался. То есть всего 1 700 не преклонивших колен, хотя на самом деле – намного больше. Впоследствии канонизации продолжились. Мы понимаем, почему они держались до конца, понимаем, почему безбожникам не удалось одолеть Церковь.

Священномученик Владимир Амбарцумов (фото: азбука.ру)

Так вот, одним из тех, кто твёрдо держался на допросах, был о. Владимир Амбарцумов. Из него не выбили ни одного имени, которое было нужно следователям. Все, кого он упомянул, были либо мертвы, либо находились вне досягаемости чекистов. Расстреляли его 5 ноября 1937 года на Бутовском полигоне.

Отец Филипп рассказал, что было известно о прадеде в семье. Учился тот на физико-математическом факультете в Берлине, уехав оттуда в 1914-м, накануне войны, на последнем поезде из Германии в Россию. Образование окончил в России. Арестован был впервые в 1920-м. На Вятке, в Глазове, помогал владыке Виктору (Островидову), им же был рукоположен в диаконы. В Москве был очень близок к Маросейской общине отца Сергия Мечёва.

Протоиерей Евгений Амбарцумов (фото: zachatevmon.ru)

Его сын Евгений Владимирович – дед о. Филиппа – был фронтовиком, сан принял через несколько лет после войны. Был настоятелем Троицкого собора в Александро-Невской лавре, после – Князь-Владимирского собора, окормлял православных в Финляндии. Был хорошо знаком с будущим Патриархом Кириллом: в юности Святейший Патриарх брал у него благословение на избрание монашеского пути и отец Евгений советовал хорошо подумать о последствиях этого решения. Скончался в 1969-м. Его дочь Мария, выйдя замуж за московского инженера, впоследствии священника Александра, стала матерью двенадцати детей, в том числе отца Филиппа.

«Этих людей пропустите»

– Двенадцать? – переспрашиваю я, не доверяя слуху.

– Двенадцать, – улыбается отец Филипп. – У меня пять братьев и шесть сестёр.

– Как в Москве можно содержать такую семью?

– С Божьей помощью. Жили в Северном Чертаново, сначала в четырёх-, потом в пятикомнатной квартире. По вечерам молились вместе, утром было не собрать. Ели вместе тоже по возможности. Но хочу сказать, что всем, что случилось в жизни положительного, я обязан родителям.

– Вы помните, как впервые вас привели в храм?

– Помню первую Пасху. Я тогда был то ли дошкольником, то ли первоклассником – милиционерам был по пояс, а их в ту ночь нам повстречалось немало. Трудность была в том, что детей в храм не пускали, особенно в праздничные дни, государство этому всячески препятствовало. И тогда родители договорились с другими мирянами, что придут в церковь пораньше большой группой, детей поставят в центр: вдруг не заметят – и так мы сможем пройти.

– Ваш отец тогда ещё не был священником?

– Нет, рукоположили его позже. Прийти пораньше нам не удалось. Ночь, идём вдоль шеренги милиционеров, здоровенные такие дяди, которые с ноги на ногу переступают, и их плечи у нас перед глазами смыкаются: прохода нет! Дошли до офицера, взрослые просят нас пропустить, но тот ни в какую: не положено! Сейчас не всякий поверит, что такое возможно. Стоим в нерешительности: может, домой вернуться? И вдруг выходит наш духовник из храма в полном облачении и говорит офицеру: «Этих людей пропустите, пожалуйста. Это наши прихожане». Заходим в храм, где поют: «Воскресение Твое, Христе Спасе, ангели поют на небесех, и нас на земли сподоби чистым сердцем Тебе славити». Начинается крестный ход.

– А в школе сильно донимали?

– Проблема была, конечно. Приходилось выслушивать антирелигиозную пропаганду. Но маме в детстве было куда тяжелее. Учеников поднимали, спрашивали: «У кого из вас родители священники?» Все знали, что только у неё, но зачем-то проводили через эту процедуру. Спрашивали: «А вы знаете, что Бога нет?»

– У вас одиннадцать детей, мне говорили.

– Да, Бог дал одиннадцать. Равнялись на наших родителей. В мае прошлого года и мою маму, и мою матушку Ирину Президент Владимир Путин наградил орденами «Мать-героиня».

Семья Ильяшенко на приëме у Президента Владимира Путина (фото: moseparh.ru)

– Как вы познакомились с матушкой?

– Мы вместе учились на историческом факультете МГУ. Оказалось, что знаем друг друга с детства – жили в соседних домах, через двор. Жена тогда не была воцерковлённой. Познакомил её с сёстрами, прихожанами, она стала участвовать в приходской жизни, ездить в летние лагеря. Общее дело сближало, мы всё лучше узнавали друг друга. Знаете, наш приход Святителя Николая Мирликийского в Кузнецах – самый многодетный в Москве. Сейчас немало таких, но у нас самый-самый. Среднее количество – семь-восемь детей.

– Тяжело было? Москва – город недешёвый.

– По-разному. Долго жили на 83-х метрах – 12 человек: мы с матушкой и десять детей, тогда было десять. В комнатах, как в купе, по две двухэтажные кровати. В одной комнате четверо старших девочек. В другой старший мальчик, два его младших брата и сестра – мелких совсем. Они лезут к нему, на столе ничего не оставить – всё перевернут. Ещё две младшие девочки жили в комнате с нами, родителями: одна совсем младенцем была, другой – два года. Но Бог даёт детей, даёт и на детей, не оставляет, действуя через людей, в том числе через власть имущих. Так что с жильём попросторнее нам помогли. Церковь, конечно же, помогала, приход, власти, хотя тогда поскромнее была поддержка, чем сейчас, но нам хватало.

Миссионеры

– С чего начались ваши поездки по стране?

– На рубеже 1990-х годов появился огромный запрос на знания о вере, на истину. И ответом на него стало появление в 92-м Свято-Тихоновского института, который потом стал университетом. Филиалы были созданы по всей стране, от Камчатки до Львова, даже в ближнем зарубежье. В институт начали обращаться архиереи вновь созданных епархий с просьбой оказать им поддержку: приехать послужить, совершить требы, пообщаться с людьми, просвещая их. Первое приглашение было в 96-м из Якутии, потом, года через два, стали звать на Русский Север, в Архангельскую область. Я побывал тогда на Пинеге, потом на Мезени.

– Какими были первые впечатления от Севера?

– Бескрайность. Несколько сот километров – это для местных жителей вроде как рядом. Добирались как придётся, порой на теплоходах. Но по морю – слишком большая зависимость от погоды, возможностей навигации. Как правило, это довольно долгие путешествия, когда плывёшь из Архангельска до приморских населённых пунктов. Сначала кажется, что просто: сел в Архангельске на корабль – и прямым ходом в Мезень. Но потом понимаешь, насколько море непредсказуемо, так что надёжнее всего оказался наземный транспорт. А вот внутри районов нередко можно было добраться до каких-то мест только по реке на маломерных судах.

Что ещё поразило после бескрайности – это пространство жизни людей. С одной стороны, определённая невыразительность индустриального пейзажа – как пример, лесопильный завод в Каменке. С другой – красота архитектурной традиции: дома столетней давности, церкви – осколки Руси, которой больше нет. Смотришь на деревню Кимжа с её уникальной Одигитриевской церковью, шедевром деревянного зодчества, и понимаешь, как много утрачено.

Кимжа (фото: pstgu.ru)

Но самое интересное – это, конечно, люди. Северные люди – они оптимисты. На Севере без этого невозможно, нужно много трудиться. И трудятся они непрерывно – те, кто там живёт. Те, кто ничего не хотел, спились и умерли либо уехали. Остались замечательные люди, которые умеют выживать, когда совсем уж тяжело – рыбачить, охотиться, дома строить, огородами заниматься, скот содержать, на уцелевших заводах работать, машины водить, друг друга поддерживать. И при этом остаются радушными, открытыми, верующими людьми. Вот это самое драгоценное на Севере, как мне кажется.

Каждая поездка – это какое-то приключение. Вот, например, деревня Погорелец. Там жили в девяностые годы три сестры – бабушки замечательные. В 1998 году решили, что будут восстанавливать храм, и восстановили – начали сами, а потом с помощью мужиков.

Храм в д. Погорелец, где наша редакция побывала во время экспедиции 2011 года (фото И. Иванова)

Или возьмём посёлок Койда. Приезжаем туда в первый раз – четыре года назад. Стоит какой-то покосившийся сарай, по виду церковного назначения, но ни колокольни, ни купола – часовенка маленькая в честь погибших зверобоев, переделанная из старого маяка с Белого моря. На улице минус двадцать с ветром, внутри примерно так же, потому что дверь открывается прямо в зиму. Поэтому крестим по домам. Через год снова приезжаем и видим: появилась колокольня, купол с крестом, уже похоже на храм. Церковь обшита снаружи, внутри получше стало. Называют её по-местному не Никольской, а Николаевской.

Заходим, начинаем служить литургию впервые за сто лет. До моря несколько километров, полярный круг тоже рядом. Солнце встаёт невысоко над горизонтом, поднимается и быстро садится. Холодно. Всё тепло, что есть в церкви, – от нашего дыхания. Вспоминается, что миссионеры девятнадцатого века имели облачения из меха, а у нас таких нет – спасают лишь термобельё и тёплые штаны. Пальцы не гнутся, льёшь на них кипяток, но они ничего не чувствуют. Служим в полной темноте, при свечах и фонариках. И вдруг сквозь толстый слой наледи на окнах начинают, преломляясь, пробиваться лучи солнца, и храм наполняется просто блистающим светом. Служба заканчивается, выходим на крыльцо, где наблюдаем оптическое явление – гало, когда видишь три солнца. Вот это чудо, одно из многих в наших поездках.

Сейчас там ремонт в храме закончен, иконостас поставили. Электричества и тепла, правда, пока нет. Надеюсь, в следующем году появятся.

– До Терского берега на Кольском полуострове добирались?

– В Мурманской области бывал, но не в миссионерской поездке. А вот в Сыктывкаре у нас много лет был филиал, так что ездил к вам не раз и не два – нас приглашали преподавать.

– Некоторого неудовольствия со стороны местных батюшек не возникает, что вы на их территории служите?

– Нет, конечно. Священников очень сильно не хватает. Другое дело, что кто-то испытывает вполне понятную насторожённость – те, кто нас не знает. «Что за люди такие? – думают. – Может, православные туристы?» Когда знакомимся, успокаиваются. Люди, которые служат в таких приходах, в глуши, – они бесстрашные, бесшабашные по-своему. Приход у каждого размером с епархию в центральной части России. Когда видят, что перед ними свой брат-священник, все вопросы снимаются. Говорят нам, что до такой-то деревни давно не получается добраться. Приходскому священнику нужно объезжать десятки мест, и он выбирает самые населённые и доступные, так, чтобы неделю не нужно было бы тратить на поездку. Но сердце-то болит и об отдалённых селениях. Спрашивают, не съездим ли мы туда. И мы едем, соработничаем. Я очень высокого мнения о духовенстве в тех краях, где мы работаем. Глубоко верующие, самоотверженные люди, бескорыстные, непонятно на что живущие, скромно и трудно. Это Север.

– Расскажите о поездках в Якутию. Приходилось работать с коренными жителями?

– Да, это был 1996 год. На улице минус 56, влага замерзает в воздухе. Работали и с якутами, и с русскими, которые сотни лет назад нередко селились там, где прежде людей не было, так что они – тоже коренное населения. Часто возникает путаница на этой почве: кто является местным населением, а кто пришлым. В Ненецком автономном округе, скажем, первыми жителями были русские, прибывшие туда ещё в одиннадцатом веке, а ненцы с оленями и со своей самобытной культурой появились то ли в двенадцатом веке, то ли в четырнадцатом, то есть заметно позже. Ну и кто там коренные, а кто пришлые?.. Непосредственно с якутами мы работали, общались.

– Как там с язычеством?

– В девяностые годы многие искали себя, хотели найти Истину с большой буквы, но кого-то, к сожалению, это привело в псевдоязычество, современное мракобесие, с рассказами о великих непознанных пластах языческих верований, при этом про человеческие жертвоприношения можно и не вспоминать, списав на эксцессы.

– А со старым язычеством не сталкивались?

– На полпути из Мезени в Несь – это село в Ненецком автономном округе – есть такая священная роща. Ездят туда на оленьих упряжках или снегоходах. Останавливаются. Деревца обвешаны какими-то тряпочками, там совершаются жертвоприношения идолам. Кто-то сигареты оставит, кто-то ещё что. Кругом тундра до горизонта – в этой же роще совершаются естественные отправления. Мы как-то проезжали, наблюдали несколько упряжек, людей. Выглядит всё это не слишком привлекательно.

– По Лене доводилось плавать?

– Громадная река. В районе Якутска противоположный берег хоть и плохо, но виден. Так не везде, ближе к устью река куда шире. Лучше всего я знаком с Алданом – это, кажется, самый большой приток Лены. На каком-то водомётном кораблике плывёшь, вдруг тормозит – рыбакам что-то нужно или, наоборот, от рыбаков. Осетрину, бывало, пожарят, угостят.

– В чём отличие сибиряков от архангелогородцев?

– Для Сибири не редок такой момент – человек приезжает заработать. В первый год он на подхвате, не в полной доле, на минимальной зарплате. Остаётся на второй год, чтобы не с пустыми руками вернуться обратно. В третий год получает право на северный отпуск – большой и оплачиваемый. И человек снова задерживается. Продолжаться это может долго. Немало тех, кто остаётся навсегда. Но символом этой жизни остаётся вбитый в стенку гвоздь, на который можно куртку повесить. Так как приезжают они из старых православных мест, общий язык мы находим. Но если говорить об отличиях, то на Русском Севере ситуация совсем другая. Там люди мыслят так: «Это наш дом, часть великой России, за которую мы отвечаем, мы здесь живём».

– Есть ли какие-то зримые результаты ваших поездок?

– И в Якутии, и в Архангельской области много лет навещаем какие-то селения и видим, что трудимся не впустую. Если удаётся донести до человека, что результатом общения с Богом станет радость, и если он эту радость обрёл – понимаешь, что работал не зря.

Спустя сколько-то лет, отчасти благодаря нам, отчасти потому, что епархия встала на ноги, в селение отправляют священника для постоянного служения, а мы ищем новую точку приложения сил. Так работали миссионеры во все века. Так было у нас на Алдане, на Лене, на Индигирке, на Колыме, на Вилюе. Ближе к Республике Коми много лет ездили в Коми-Пермяцкий автономный округ: в посёлок Гайны и севернее посёлка Гайны. Там то же самое. Сейчас, по благословению правящего архиерея, продолжаем ездить в Мезенский и Лешуконский районы Архангельской области, где в нас есть нужда. Народ верующий, благочестивый. В каждом селе если не храм, то часовня, если не часовня, то Поклонный крест. А где крест, там со временем возводится часовня, а где часовня, там – храм и появляется священник.

← Предыдущая публикация     Следующая публикация →
Оглавление выпуска