«Возвращение Прончищевых в Усть-Оленёкское в 1736 году». Картина И.П. Рубана, 1948 г.

Жена лейтенанта

У этой истории не было счастливого конца, что не помешало ей стать самой светлой, наверное, легендой Северного морского пути. Она – о лейтенанте и его жене, двух полярниках, любовь которых одушевляет Арктику без малого три века, а если быть совсем точным – 290 лет.

Мы представляем себе первых исследователей Арктики суровыми мужами, готовыми на смертельный риск и запредельные тяготы, – и это совершенно справедливо. В мае 1554 года поморы обнаружили в устье реки Варзины два корабля с мёртвыми экипажами. Так закончилась экспедиция Хью Уиллоби. Не первая – поморские могилы по сей день находят на всём пути от Терского берега до Берингова пролива. И не последняя.

Около века ничего не было известно об участниках похода Семёна Дежнёва. Перед Первой мировой пропали без вести сразу три русские экспедиции: Седова, Брусилова и Русанова. Роман Вениамина Каверина «Два капитана» был написан в память о них.Но ещё чаще экипажи кораблей возвращались в неполном составе – Север брал своё жизнями самых отважных и верных долгу. Это были сотни мужчин и одна женщина – хрупкая, невысокая, красивая, танцевавшая когда-то на балах, а потом бросившая всё, чтобы последовать во льды и в долгие полярные ночи за любимым мужем.

Его звали лейтенант Василий Прончищев, и был он человеком крепкого сложения, сильным и отважным. А вот имя первой исследовательницы Арктики едва не утратили. До революции именовали в лучшем случае по фамилии или «жена лейтенанта». Когда в 1913 году экспедиция Вилькицкого назвала её именем мыс в море Лаптевых, в документах его обозначили как «м. Прончищевой». Но в 1921-м кому-то пришло в голову расшифровать «м» как «Мария». И лишь в 1983-м журналисту Валерию Богданову после серьёзной работы в архивах удалось выяснить настоящее имя полярницы – Татьяна.

«По её воли»

Василий и Татьяна Прончищевы принадлежали к старинным дворянским семействам.

Предок Василия – Иван Васильевич Прончищ – был выходцем из Белой Руси, поступившим на службу к Ивану III в 1488 году. Потомки его стали воеводами и дипломатами не из последних. В 1702-м в принадлежавшем этому роду селе Торбеево (впоследствии Богимово) Калужской области родился будущий исследователь Арктики, герой нашего рассказа.

Километрах в сорока от Торбеево находилось имение Берёзово. Там спустя несколько лет после Василия родилась суженная ему Богом девочка – Татьяна Кондырева. Кондыревы тоже были переселенцами – из Литовского княжества. Род, давший немало государевых деятелей. Кстати, по линии матери к нему принадлежал сам генерал-фельдмаршал Григорий Потёмкин. Но если говорить об урождённых Кондыревых, то никто не подозревал при появлении Татьяны на свет, что именно этот ребёнок по-настоящему прославит свою фамилию.

Есть мнение, что Татьяна и Василий полюбили друг друга очень рано, будучи детьми, ведь и жили неподалёку, и отцы их служили в одном полку, а главное – тётка Татьяны была замужем за дядей Василия. Однако нужно учитывать разницу в возрасте – Василий был на восемь лет старше. В 14 лет он уже поступил в Навигацкую школу в Москве, так что общего детства у них не могло быть по определению.

Когда же и где они познакомились? Отец Татьяны – Фёдор Кондырев – участвовал в строительстве первых верфей русского флота, а во время Северной войны охранял Петербург и был тяжело ранен. От ран и скончался в 1713 году. У него было трое детей: сын Фёдор и дочки Татьяна и Анна. За участие в боях Кондырев-старший получил землю близ столицы, на острове Котлин. Туда и переселилась семья в 1721-м – спустя 17 лет после того, как там был основан город Кронштадт.

Василий оказался в тех же краях – в Петербурге – немногим раньше, для продолжения учёбы в Морской академии. Несколько лет ходил штурманским учеником на разных кораблях Балтийского флота, участвовал в Персидском походе Петра, но раз за разом возвращался в Северную столицу. Татьяна тем временем подрастала.

При общих родственниках и знакомых неудивительно, что однажды они повстречались, обратив друг на друга внимание. Оба – сироты, рано потерявшие отцов, оба видели в море дом родной. Было, надо полагать, и много другого.

В том, что Татьяна влюбилась в лейтенанта, нет никаких сомнений. Сохранилась челобитная, где она пишет о себе в третьем лице:

«В нынешнем 1733 году мая 20 дня мать её вдова Василиса Петровна да брат родной Фёдор Фёдоров сын Кондыревы по её воли выдали её замуж морскаго флоту лейтенанта за Василия Васильева сына Прончищева».

Что выдали «по её воли», свидетельствовать было вовсе не обязательно – чиновников эта подробность совершенно не интересовала, более того, была для них лишней. Зато в ней проглядывает ликование девушки, желание на весь крещёный мир заявить: «Я вышла замуж по любви!» В те времена это не было обыденностью.

Сколько лет перед тем они дружили – неизвестно. Не исключено, что именно желание поскорее обвенчаться побудило Прончищева подать прошение о том, чтобы его включили в состав Великой Северной экспедиции, – это ускорило присвоение лейтенантского звания. Быстро пролетел медовый месяц, впереди был путь в Якутск – 8 тысяч километров, которые преодолели за полтора года.

Великая Северная экспедиция

В 1725 году не стало Петра Великого. Но его мечта проложить маршрут между Русским Севером и Тихим океаном продолжала жить. До открытия устья Амура и строительства Владивостока оставалось больше века, но император успел принять решение о создании флота на Дальнем Востоке и проводить в путь Первую камчатскую экспедицию, которая должна была подтвердить существование открытого Семёном Дежнёвым пролива между Камчаткой и Аляской. Это случилось в 1728 году – ровно восемьдесят лет спустя после того, как русские с Дежнёвым во главе прошли им впервые.

Следом, уже при императрице Анне, было принято решение о новой экспедиции – Великой Северной, куда более грандиозной, под командованием Витуса Беринга. Как сказано было в Указе, «оная экспедиция самая дальняя и трудная и никогда прежде небывалая». Длилась она десять лет, начиная с 1733 года. Но это, по сути, была не одна, а минимум семь экспедиций, одну из которых возглавил лейтенант Василий Прончищев. Его задачей было исследовать путь между реками Леной и Енисеем. Требовалось составить карты побережья, изучить погоду и определиться с возможностями мореплавания. Сверх того, познакомиться с туземными племенами и разузнать, «не найдутся ли где богатые металлы и минералы, а также примечать все хорошие стоянки и гавани с лесами». Такое пожелание высказала государыня.

Скульптурные портреты Василия и Татьяны Прончищевых С. Никитина. Музейно-краеведческий центр «Дом Позняковых»

Работа шла на громадной территории – от устья Печоры до Чукотки и Камчатки. Беринг должен был исследовать острова между Россией и Северной Америкой, а самая южная из команд получила задание описать Курильские острова и познакомиться с Японией. Большинством капитанов и штурманов на кораблях стали соученики Прончищева по Морской академии: Семён Челюскин, братья Лаптевы Харитон и Дмитрий, Алексей Чириков, Степан Муравьёв и другие.

Не вернулись многие, включая Беринга, умершего от цинги. Иные отряды погибли почти в полном составе. Но массив данных был получен громадный, что заложило основу будущих исследований на столетия вперёд.

Якутск

Первое, чем занялись в Якутске отряды Прончищева и шведа Петра Ласиниуса, – это строительство кораблей для путешествия по Лене и исследования моря-океана: дубель-шлюпки «Якуцк» и бота «Иркуцк» (в дальнейшем будем называть их «Якутском» и «Иркутском». – Автор). За дело взялся корабельный мастер Фёдор Козлов.

Эскиз дубель-шлюпа «Якутск» (sdelanounas.ru)

Там же, в Якутске, находилась штабквартира Великой Северной экспедиции, откуда Берингу было удобнее ею руководить. Вместе с ним приехали жена Анна и двое младших детей. Привезли с собой клавикорды, выписанные из Европы, фарфоровую и серебряную посуду. Семьи последовали и за некоторыми другими офицерами. Ходили друг к другу в гости, играли в карты, ссорились так, что дело порой доходило до дуэли. Полноводной рекой текли в Петербург доносы.

Особо отличился лейтенант Михаил Плаутин, подробно сообщавший обо всём происходящем, – хватило бы на несколько томов. Беринга, например, он обвинял в том, что тот вместо того, чтобы заниматься делами экспедиции, катает жену на санях:

«А для зимних забав и прославления себя зделал линейные великие сани и забавлял жену свою и детей и якуцких жителей, и такой величины, что близ трицеть сидело человек на тех санях кроме трубачев четырёх человек. И поставлены были столы з конфектами и триумфовал по Якуцку».

На Плаутина, впрочем, тоже доносили. Например, когда иеромонах Дамаскин указал ему в храме, что мирянин не должен целовать Евангелие прежде священника, офицер возопил: «Почитай меня!» Судя по доносам, лейтенант был довольно честным человеком, но обладал невыносимым характером. О Прончищеве, впрочем, он не написал плохого слова – упоминал даже, пожалуй, с оттенком уважения.

Атмосферу эту трудно назвать здоровой. Есть мнение, что она повлияла на решение Татьяны отправиться с мужем в плавание. Поминают ещё и беду, случившуюся с Прончищевыми. Среди документов экспедиции есть сообщение Василия от 5 июня 1734 года. В нём говорится о розыске его крепостного слуги, обокравшего молодых супругов до нитки. Беглец забрал все их деньги, украшения и даже золотые обручальные кольца. Найти его, похоже, так и не удалось. Но едва ли этих причин было достаточно для того, чтобы Татьяна решилась не расставаться с мужем.

Однако все, знавшие Прончищевых, отмечали, что любила Татьяна своего Василия необыкновенно и расставаться с ним не помышляла. Трудности лишь укрепляли эту решимость, но не были её основанием. Она видела, как тяжело приходится мужу. После кражи в его поведении появились резкость и подозрительность в отношениях с людьми незнатными, чего ранее не замечалось. Сказались и жалобы крестьян на то, что лейтенант требовал у них подводы с лошадьми для перевозки леса, якорей, канатов, пушек и других припасов экспедиции, – словно у офицера был выбор. С равными ему по положению, кроме нескольких товарищей и друзей, дела обстояли не лучше. Всё это было мучительно, но выход был один на двоих – поскорее бы в путь.

Утверждают, что Татьяна отправилась в путешествие тайно. Но это не так. Беринг, конечно же, всё знал и одобрил решение супругов. Его жена Анна была такой же, впоследствии отправившись с мужем в Охотск. Разница в том, что она его просто сопровождала, не испытывая чрезвычайных лишений, а Татьяна стала полноценным членом экспедиции в условиях куда более суровых. Разрешение, впрочем, было дано неофициально, так что любых упоминаний Татьяны в бортовом журнале старательно избегали.

* * *

Наконец Фёдор Козлов объявляет, что «Якутск» и «Иркутск» полностью готовы. Для Прончищева изначально готовился «Якутск» – двухмачтовое судно, обшитое лиственницей. На случай безветрия имелись вёсла и гребцы – солдаты Тобольского и Иркутского гарнизонов. Плюс матросы, штурман Челюскин, геодезист, подлекарь, священник и так далее – всего 57 человек, не считая Татьяны.

Корабль был спущен на воду 23 мая 1735-го. Из Якутска корабли Прончищева и Ласиниуса вышли в конце июня. Достигнув острова Столб – скалы в дельте Лены, где она разделяется на множество протоков, – лейтенанты попрощались: один отправился на запад, другой – на восток. Жить им оставалось совсем немного. Воображение рисует картину расставания: как Пётр жмёт руку товарищу, целует на прощание ручку Татьяны Прончищевой, улыбается и уходит не оглядываясь, не думая о том, что их ждёт. В таких случаях лучше не думать.

Спустя полтора месяца отряд Ласиниуса, не сумев пробиться сквозь льды, обустроит на берегу зимовье. Там случится непредвиденное – наводнение. Оказывается, такое возможно и в сентябре, когда сильные ветра гонят реки вспять. Судя по всему, часть провизии погибла и дневной рацион пришлось урезать вдвое. Из-за недоедания началась цинга, которая унесла жизни тридцати шести человек. Выжило восемь или девять – их спасли люди Прончищева, отправленные на помощь. Тогда же стало известно, что Пётр Ласиниус умер первым – возможно, паёк себе выделил меньше, чем другим.

Усть-Оленёк

Цинга – страшный бич для моряков той эпохи. Косой прошлась она и по Великой Северной экспедиции. Но на «Якутске» от неё не умерло ни одного человека. И вполне вероятно, что забота Татьяны Прончищевой об экипаже сыграла в этом не последнюю роль. Есть многое, на что мужчина не обратит внимание, но что будет замечено женщиной. В Якутске в советское время была записана легенда, что Василия Васильевича уговорили взять жену в плавание его матросы. Уж больно хорошо она о них заботилась.

Экспедиция впервые в истории описала дельту Лены, после чего проделала путь в 700 километров до реки Оленёк. Там нашли посёлок, существующий по сей день, в котором жили двенадцать охотников с семьями: якуты и эвенки (тунгусы). Увидев корабль, они немедленно скрылись, лишь один замешкался и был отвезён на «Якутск». Там он начал придумывать, почему сбежали, но Василий Прончищев не поверил.

«А те обыватели, – написал он в рапорте спустя какое-то время, – объявляли, якобы они укрылись по опасению болезни воспы. Я чаю, что и другие какой-либо от нападения или разорения страх имели. Чего ради по крайней силе и возможности поступал я с ними великою ласкою и обнадёживал добротами, через которое моё прилежание стали собираться в дома свои».

Жена командира в знакомстве с устьоленёкцами сыграла не последнюю роль. Само её присутствие говорило о том, что экспедиция мирная – разбойники женщин в набег не берут, тем более таких. Понятия «леди» или «дама» в якутском языке не существовало, «богиня» тоже не подходило, потому что для язычников это какое-то особо гордое и злобное существо вроде Снежной Королевы. Прончищева поразила их другим – добротою и скромностью. В Якутске она успела изучить наречие этих людей и стала вести переговоры не только с местными жителями, но и с теми, кто прибывал из других мест. «Стали приезжать, – сообщал лейтенант, – здешния северныя и околныя иноземцы с верху реченной реки Аленика, також и с прежде реченных островов… ясашныя княсцы тунгуския и якутов, с которыми поступат долженствую ласкою».

Обратим внимание: каждый раз он подчёркивал, что к туземцам его команда относилась очень тепло. В истории отношений русских с иными племенами и народностями бывало всякое. Порой доводили друг друга до греха, особенно какие-нибудь купцы. Но если говорить о государевых людях, особенно об офицерах, регламент был строжайшим – относиться к иноплеменным максимально бережно. Трудно представить какую-нибудь колонию под рукой России, подобно тому, как их заводили европейцы. Стал подданным – значит, свой. Начал безобразничать – получишь, но тоже как свой.

Отношения с местными наладились. Благодаря этому экспедиция была обеспечена свежей олениной, рыбой, дровами и так далее. Плохо было то, что мало что успели сделать из намеченного. Короткое, как воробьиный хвост, лето подходило к концу, а в корабле открылась сильная течь. Нужно было готовиться к зимовке. Недалеко от Усть-Оленька построили из плавника две избы. В одной поселились сами, выгородив угол для капитана с супругой, во второй хранили припасы.

С Божьей помощью перезимовали.

Духовенство Великой экспедиции

Иеромонах – такой же безымянный, как и большинство священников, сопровождавших отряды Великой Северной экспедиции, – проводил молебны, служил литургию.

То, что с каждой из групп, отправлявшихся на исследование Арктики, должен быть свой священник, решили ещё в Петербурге. Найти их было задачей нетривиальной, ведь тяготы предстояли великие, риск для жизни немалый. В столице Берингу удалось уговорить присоединиться к экспедиции лишь пастора Кристиана Миллиеса, а православных священнослужителей решено было искать по пути. Синод предложил взять их из Тобольской и Сибирской епархии.

Но митрополит Тобольский и Сибирский Антоний смог найти только четверых, да и с теми не всё вышло ладно. Игумен Панкратий скончался по дороге в Иркутск. С трудом, но отбился от чести стать полярником шестидесятилетний иеромонах Иннокентий (Артемонов), бывший настоятель Красноярского монастыря, – «понеже он пришёл в старость». Пришлось искать недостающих священников в Иркутске, где Беринг познакомился с епископом Иннокентием (Нероновичем).

Это был ревностный архиерей, проникшийся нуждами экспедиции. Церковной утвари и икон для походных церквей предложил столько, что Беринг отказался принять всё, взяв только то, без чего нельзя было совершать литургию. Владыка был убеждён, что пастырям экспедиции мало заниматься одним лишь окормлением православных, а нужно стать ещё и миссионерами – мало ли какие племена встретятся в Тихом океане. Беринг соглашался, но смотрел на дело прагматично, требуя от священников не столько духовной высоты, сколько здоровья. Он уже понял, что пожилые пастыри для тяжёлых условий совершенно непригодны.

С именами священников экспедиции, как уже было сказано, дела обстояли плохо. Из тех иеромонахов, что добрались до Якутска, нам известны имена лишь потому, что они оказывались в центре каких-то скандалов, как отец Феофилакт, который около трёх лет провёл в узах, пока его не признали невиновным. Так же было с иеромонахом Антонием, погибшим во время одной из экспедиций. Несмотря на это, он так и остался бы безымянным, если бы не пропал куда-то его табак. Долго потом выясняли, был ли табак украден или реализован законно. О пастырях, не помянутых в доносах, как правило, ничего не известно.

* * *

Впрочем, были и исключения, например иеромонах Дамаскин. Исключительно деятельный человек, судя по статье «Самая долгая, и трудная, и прежде никогда не бывалая», написанной кандидатом исторических наук Сергеем Епишкиным. Епишкин был начальником экспедиции, которая в 2001 году пыталась отыскать место захоронения полярников из отряда Петра Ласиниуса. По словам историка, о. Дамаскин оказался одним из немногих выживших. У него были моменты отчаяния, когда исчезновение солнца священник принял за предвестие смерти. Однако едва оправившись от голода, иеромонах повёл себя неожиданно. В конце апреля пробежал на коньках по льду до Быковской протоки, чтобы посмотреть, нет ли там людей. Расстояние в 160 километров преодолел за две недели. Вернуться в Якутск отказался – документально подтверждено, что остался с Дмитрием Лаптевым, новым капитаном «Иркутска».

Есть все основания утверждать, что именно отец Дамаскин в 1741-м отслужил первый молебен, а затем литургию в водах близ Аляски.

История следующая. 17 июля 1741 года корабль «Святой Пётр» под командованием Витуса Беринга достиг побережья Аляски. Увидев возвышенности, которые позже были названы горами Святого Ильи, Беринг объявил открытую землю российской и приказал поднять русский флаг, а также отслужить на борту корабля торжественный молебен.

Долгое время было неизвестно, что за священник провёл этот молебен. И у нас, и в Американской Православной Церкви имелось на этот счёт множество предположений, но ни одно не подтвердилось.

Так было, пока темой не заинтересовался митрополит Климент (Капалин), обнаруживший несколько документов, касающихся иеромонаха Дамаскина, успешно крестившего камчадалов на рубеже 1740-х годов. В первом документе говорилось: «В Охотске священника нет, а временно заменяет его Беринговой экспедиции иеромонах Дамаскин». Во втором, отправленном Сибирским приказом в Синод, было сказано: «Ныне в Охоцку имеется один иеромонах Дамаскин, который де, как поидет капитан командор в путь свой, то и он поидет с ним».

Так возникла ясность с именем духовника в последнем походе Витуса Беринга. Оба они – капитан-командор и священник – пережили присоединение Аляски лишь на несколько месяцев: в октябре 1741-го скончается отец Дамаскин, а в декабре не станет Беринга.

* * *

Но самым известным духовником Великой Северной экспедиции можно назвать, наверное, святого Арсения (Мациевича). В 1734 году он был назначен священником Двинско-Обского отряда Степана Воиновича Муравьёва, который должен был добраться до Карского и Баренцева морей, исследовав их побережье. За два года будущий святитель принял участие в четырёх походах, где тяжело заболел цингой – последствия мучили его до конца жизни, на чём и закончилась его арктическая эпопея.

Но в истории он остался, конечно, не благодаря этому эпизоду своей биографии. Это был истинный полярник, человек совершенно несгибаемый. Вскоре после походов по Оби отец Арсений был назначен митрополитом Тобольским, отчасти благодаря знакомству с епархией, но главное – потому, что отказался присягать малолетнему императору Иоанну Антоновичу. Новой императрице Елизавете Фёдоровне, пришедшей к власти после переворота, это весьма понравилось. Каково же было её удивление, когда и ей владыка Арсений присягать отказался, заявив, что публичную клятву он может принести лишь «Спасу нашему Иисусу Христу, полномощному Главе Церкви и Великому Архиерею и Царю». Царица была несколько смущена, но по доброте душевной не только простила митрополита, но и полюбила, доверив произнесение коронационной проповеди и возвысив. Он переведён был на ближнюю – Ростовскую и Ярославскую – кафедру и стал членом Синода.

Спокойная жизнь его продолжалась до 1763 года, когда на трон взошла Екатерина Великая. При ней началось изъятие монастырских земель и чрезмерное вмешательство в дела Церкви, против чего владыка восстал со свойственной ему энергией, был арестован и скончался в узах.

* * *

Что касается имени духовника отряда Прончищева, отпевшего Василия и Татьяну, здесь пока полная неизвестность. Ситуация вполне характерная для той эпохи: священники стали винтиками государственной машины, выполняющими определённые обязанности. Мы знаем имена всех офицеров Ленско-Енисейского отряда, а иеромонах – просто иеромонах, как, впрочем, и Татьяна Прончищева – просто жена.

Последний поход

Река Оленёк вскрылась 21 июня, но лёд окончательно растаял только ближе к августу. Это, впрочем, не помешало тундре покрыться незабудками в начале лета. Распускались и другие цветы – фиолетовые, жёлтые, белые. Скромные букетики наверняка подносились Татьяне Прончищевой.

В море вышли 2 августа. В устье реки Анабар одна часть занялась съёмкой местности, изучением берега, вторая отправилась вглубь материка, чтобы найти месторождение хоть чего-нибудь полезного. Отобрали образцы и вернулись. Через неделю «Якутск» двинулся дальше – в надежде достичь устья Енисея. Льдин в море было довольно много, так что протискивались не без труда (и это летом!). По льдинам бродили белые медведи, на галечных пляжах лежали моржи и белухи. Моряки решили измерить глубину – бросали лот в 120 сажен длиной (это около 250 метров), но дна так и не достали. 17 августа открыли архипелаг, дав ему имя Петра I, потом остров Преображения, а следом – полуостров Таймыр с многочисленными заливами.

В литературе, посвящённой этому походу, можно найти живописный эпизод, как отряд обнаружил в одном из заливов стоянку времён царя Михаила Фёдоровича. Там были останки трёх человек, навигационные приборы (солнечные часы и компас), а также старинные монеты, женские вещи и два ножа с именами владельцев (Акакий и Иван), прозывавшихся то ли мурагами, то ли муромцами. На самом деле стоянку нашла экспедиция 1940–41 годов. Один из черепов монголоидного типа принадлежал женщине, явно из местных жителей. Надписи на ножах неразборчивы – сколько исследователей, столько прочтений, вплоть до мнения, что это просто орнамент, а не буквы. Так или иначе, русские в этих местах лет за сто до Прончищева действительно бывали.

Побережье представляло собой заснеженную пустыню.

«Небо облачно и мрачно, – писал штурман Челюскин, – мороз великий и появилась шуга на море, от которой мы в великой опасности, что ежели постоит так тихо одне сутки, то боимся тут и замёрзнуть. В глухие льды зашли, что по обе стороны, також и впереди нас великие стоячие гладкие льды. Шли на гребле вёсел. Однако Боже милостив дай Бог нам способного ветру, то оную шугу разнесло».

Льды были и на Севере, и на Западе, то есть путь к Енисею был наглухо перекрыт. До самой северной точки – мыса, впоследствии названного в честь Челюскина, – «Якутску» добраться так и не удалось. Всё было окутано туманом, не позволившим разглядеть архипелаг Северная Земля – она была неподалёку. Не смогли её увидеть и последующие экспедиции, вплоть до той, которую возглавлял кавторанг Борис Вилькицкий в канун Первой мировой войны. Вот только назвал он архипелаг вовсе не тем именем, которое сейчас в ходу, а Землёй Императора Николая II. Это было последнее крупное географическое открытие в истории. Тогда же одному из островов, именуемому сейчас Малый Таймыр, дано было имя цесаревича Алексея.

Бог даст, однажды историческая справедливость будет восстановлена. У Вилькицкого даже в аттестации 1908 года было написано «убеждённый монархист», что тогда случалось нечасто – офицеры всё больше дистанцировались от государя, давая понять, что они вне политики. А тут всё в лоб, и вовсе не из карьерных соображений. Февральскую революцию выдающийся мореплаватель встретил с презрением. Напомним, что именно он назвал один из мысов моря Лаптевых в честь Татьяны Прончищевой.

* * *

Но вернёмся на «Якутск». Когда стало ясно, что дальше не пробиться, решили отправиться обратно.

«И того ради, как был жив господин лейтенант, – писал Челюскин, – хотя был и очень болен, однако ж, собрав к себе в кают всех ундер-афицеров и зделав кансилиум, подписалис все и он, господин лейтенант, что возвратитца назад, понеже никак пройтит было невозможно и были в великой опасности, чтоб не заперло лдом».

Это было 19 августа. Плавание продолжалось две с половиной недели, но дорога назад должна занять намного меньше времени. До устья реки Хатанга дошли за четверо суток. Почему-то решили зазимовать именно там. С учётом базы, оставшейся на Оленьке, до которой оставалась пара дней пути, и ничтожной вероятности, что эти два дня действительно помогут в будущем, решение выглядит довольно странным. Такое ощущение, что Василий Прончищев предчувствовал, что на старом месте его ждёт смерть.

Увы, в Хатангском заливе команде не удалось рассмотреть на берегах ни единого плавника – строить зимовку было не из чего. К Оленьку подошли 25-го, но попасть в реку не смогли – дул сильный встречный ветер. Отчаявшись, повернули обратно к Хатанге. Ещё раз убедившись, что зимовки там не построить, вернулись к реке Оленёк – в надежде, что на этот раз она их примет. Будто какой-то тоннель всё сужался для Прончищевых, не оставляя им выбора, словно их участь уже была решена.

Вечность

Это случилось 29 августа. Река быстро замерзала. Прончищев, сильно простудившийся близ Таймыра, окончательно выздоровел и отправился на шлюпке на разведку. Татьяна провожала его, стоя на палубе. Мы не знаем, куталась ли она в шубку, епанчу или во что-то ещё, зато точно известно, во что была обута – в модные французские ботиночки на высоком каблуке. Их нашли потом в её могиле.

Что случилось с лейтенантом, толком неизвестно. Челюскин причину смерти командира описал лаконично: «Волею Божиею не стало господина лейтенанта. И по смертию ево принял каманду я».

Но нам после эксгумации тела Василия Васильевича известно, что он сломал ногу, а если быть совсем точным, получил открытый перелом большой берцовой кости. Умер либо сразу, либо очень скоро из-за образовавшегося тромба.

Непогода бушевала ещё несколько дней, так что невозможно было сойти на берег. Лишь 4 сентября появилась запись: «Свезли на берег бывшаго лейтенанта Прончищева жену. В исходе 2 часа пополуночи лейтенанта Прончищева положили во гроб и свезли на берег». День погребения – 6 сентября. Место – мыс Тумуль в устье реки Оленёк. Много часов участники экспедиции долбили промёрзшую землю для могилы, вгрызаясь в неё на перст, на вершок, на пядь. Наконец священник совершает обряд отпевания. Троекратный залп из ружей дают 24 унтер-офицера и солдата.

Перечитывая записи, понимаешь, что два дня перед погребением Татьяна оставалась на холодном ветру, при температуре едва ли выше нуля. Конечно, рядом были члены команды, которые жгли костры, но этого было недостаточно. Молодая женщина, весившая всего ничего, сокрушённая горем, ослабившим её иммунитет, по сути, обрекла себя на гибель. Можно не сомневаться, что в отряде это понимали, но доставить Прончищеву обратно на «Якутск» можно было только силой, которую так и не решились применить.

Обследование останков в 1999 году предположило у молодой вдовы воспаление среднего уха, следствием которого могла стать пневмония, которая привела к смерти. Из судового журнала дубель-шлюпки «Якутск»: «Сентября 12 дня… В начале сего же 4-го часа пополуночи бывшего нашего командира дубеля-шлюпа Якуцка Прончищева волею божею жена его умре».

Она пережила мужа всего на две недели.

* * *

Ещё одна подробность. Когда вскрыли их с Василием могилу, из вещей там, кроме французских ботинок Татьяны, был найден на её теле мужской латунный крестик. Нет сомнений в том, что она обменялась крестами с Василием после его смерти. Свой у неё был, скорее всего, деревянный, и он не сохранился.

Крест Татьяны Прончищевой. Находится в Калужском областном краеведческом музее

Латунный крест, найденный при ней, оказался редким и более чем необычным. Довольно сказать, что это единственнная разновидность четырёхконечных крестов, которые носили староверы, – два таких же были найдены в Никодимовом Свято-Троицком Успенском единоверческом монастыре в Брянской области. На лицевой стороне изображён восьмиконечный Голгофский крест с вертикально стоящими по сторонам его копием и тростью. У подножия – глава Адамова в пещере. Ниже надпись: «МЛ РБ», что значит: «Место Лобное Рай Бысть». На боковых оконечностях – монограммы IC и ХС под титлами. Часть лицевой стороны и вся оборотная заполнены строками кондака по псалму 67 в старообрядческой формулировке: «Да воскреснет Бог, и разыдутся врази Его».

Как он попал к Василию, Бог весть.

Память

А экспедиция продолжалась, теперь уже под началом Семёна Челюскина, а впоследствии – Харитона Лаптева, создавшего подробную карту Таймыра. Нельзя сказать, что о подвиге Прончищевых забыли, но и чтобы так уж и помнили до определённого момента, тоже нельзя сказать – всё-таки место очень удалённое. В 1822-м могилу навестила экспедиция Академии наук. Поклонились деревянному кресту и отправились дальше.

Летом 1875 года геолог Чекановский записал в дневнике: «Две жалкие, почерневшие, поросшие лишаями гробницы высятся здесь над нами на береговом яру. Полусгнившие доски гробниц рассеяны зимними пургами в беспорядке вокруг провалившихся, осевших могил. Малый, невзрачный, извыветрившийся, но не сгнивший крест без перекладины стоит одинокий, как столб на могиле самоубийцы. Следы надписи на нём ещё приметны, да и предание ещё на устах у жителей. Это могила злополучного Прончищева и его неустрашимой жены».

Спустя 18 лет знаменитый полярный исследователь Эдуард Васильевич Толль могилу подправил и поднял упавший крест. Он словно прозревал своё будущее, так как спустя девять лет пропал без вести в районе острова Беннет. Могилы у него нет, так что, можно сказать, крест у них с Прончищевыми стал общий. В годы Гражданской войны устьоленёкцы не позволили большевикам пустить его на дрова, хотя желание сровнять с землёй могилу «царских служителей» имелось.

Новый крест установила в 1921 году Усть-Ленская гидрографическая экспедиция под началом Николая Ивановича Евгенова. Интересная деталь. В середине ХХ века поэт Игнатий Дмитриевич Рождественский написал стихотворение:

На взморье одинокая могила,
Чугунный крест и пасмурный гранит.
Их жизнь и смерть навек соединила,
Здесь Прончищев с подругою зарыт…
Невеста бурь, подруга капитана!
Отчизна помнит славные дела,
Как ты сквозь льды и штормы океана
Из русских женщин первая прошла…

Между тем крест был не чугунный, а деревянный, не было там и гранита. Но в 1989-м появился именно чугунный. Его отлили в Архангельске по инициативе экипажа ледокола «Василий Прончищев». Чтобы установить полутонный крест в вечной мерзлоте, морякам пришлось пробивать грунт ломами. Говорят, самым тяжёлым орудовал капитан Валерий Аркадьевич Лем.

Фото: маякарктики.рф

А спустя десять лет, в 1999-м, появился новый крест – гранитный, то есть поэт угадал и это. В тот год известный путешественник Дмитрий Шпаро исследовал останки Прончищевых, чтоб установить причину их гибели – много лет считалось, что они погибли от цинги. На перезахоронение тогда прибыли президент Якутии Николаев, военные моряки, епископ Якутский Герман (Моралин). Шёл дождь со снегом, на небе волочились низкие тучи. Но уже пять минут спустя после того, как владыка накрыл останки саваном и начал служить панихиду, небо стало очищаться, а потом и вовсе просияло солнце.

Это из воспоминаний драматурга Владимира Фёдорова. Ёще в середине 1980-х он написал поэму в память о Прончищевых, а потом и пьесу – «Созвездие Марии» (в то время ещё считалось, что жену лейтенанта звали Мария). Поставить её в Русском театре в Якутске не смогли – не хватило актёров для мужских ролей, поэтому много лет пьеса существовала в виде радиоспектакля. Лишь в 2012-м состоялась премьера на сцене Русского театра в Якутске.

Фёдоров вспоминает, что случилось ночью после этого события: «Я спал, вдруг слышу среди ночи звонок в дверь. Ещё удивился во сне: как человек попал на лестничную площадку, если там всё закрыто? Встал, оделся, вышел и увидел невысокую темноволосую женщину. Думаю, да нет – уверен: это была Мария. Она ничего не говорила, просто стояла, смотрела на меня и улыбалась. Я, конечно, был удивлён, но всё же пригласил жестом – мол, проходите в квартиру, что ж на пороге стоять! Однако она отрицательно покачала головой и исчезла. Поэтому я сейчас даже знаю, как Мария выглядела».

Об отношении к памяти супругов среди полярников и якутских христиан свидетельствует часовня во имя святой Татианы, возведённая на месте захоронения Прончищевых. Мне кажется, они стали ещё двумя несвятыми святыми, которых так много в русской истории.

← Предыдущая публикация     Следующая публикация →
Оглавление выпуска