Монахиня Евфимия (Пащенко)

 Иван Иванович Мехреньгин, врач-невролог шестидесяти лет от роду, устало распростёршись на старой скрипучей кушетке, как моряк с потерпевшего крушение корабля на солёном прибрежном песке, отдыхал в компании телевизора после очередного выходного дня. Как же он устал! Хотя сегодня вёл приём в поликлинике всего лишь шесть часов, а не двенадцать, как обычно, с каждым днём работать ему становилось всё тяжелее. А ведь когда-то вкалывал за троих, чтобы накопить на квартиру, помогать детям, а потом – внукам. Всегда охотно помогал другим, считая это своим долгом, наподобие долга врачебного. Что поделать – так уж его воспитали, и иначе он не мог.

Надеялся, конечно, что однажды придёт время и дети с внуками так же станут заботиться о нём. Но они, увы, перебрались в другие города, побольше да поперспективней, чем их захолустная Тырдома: кто в областной центр – город Михайловск, кто в Петербург, а кто и в Москву. И напоминали о себе лишь по праздникам, когда посылали ему на телефон поздравления. А Иван Иванович, памятуя поговорку «Где родился, там и пригодился», всё так же жил-поживал в своей родной Тырдоме, где и работал в поликлинике. Только годы всё-таки брали своё.

А ведь когда-то у них в поликлинике были выходные. Настоящие, когда можно было отдохнуть после тяжёлой трудовой недели. Сходить в храм и иногда на какой-нибудь концерт в местный дом культуры, прогуляться на лыжах по берегу речки Тырдомки, поросшему пушистыми молодыми ёлочками, переделать все домашние дела и посидеть вечером за книжкой или перед телевизором, а то и сходить кому-нибудь в гости. Но это было давно, так давно, что уже едва помнилось. В те времена у них в поликлинике ещё хватало медперсонала. Но потом зарплату стали выплачивать с задержками, перестали давать и премии. Сотрудники один за другим начали увольняться, но худшее случилось, когда впервые за всю историю Тырдомы её мэром стал не местный уроженец, а столичный и вслед за тем началась реорганизация работы поликлиники по столичному образцу. Для улучшения качества работы велась аудиозапись приёма с последующим наказанием врачей, игнорирующих нововведения. Старые врачи ушли, но Иван Иванович не последовал их примеру, мудро рассудив, что гораздо лучше жить на врачебную зарплату, чем существовать на пенсию. Надеялся, что привыкнет работать по новым правилам, и какое-то время действительно тянул воз, пока не выбился из сил.

…И тут как гром среди ясного неба из телевизора грянула весёлая музыка, а на экране замелькали цветные титры какого-то мультфильма. Иван Иванович сразу узнал его и обрадовался как другу детства: «Это же “Бременские музыканты”!» Старая-престарая сказка про осла, который всю жизнь работал на своего хозяина, получая в награду за свой труд лишь брань да побои, а когда состарился, надумал хозяин отправить его за ненадобностью на живодёрню. Тогда осёл сбежал от него и пошёл куда глаза глядят. По пути встретился ему пёс, потом кот, а напоследок ещё и петух – такие же никому не нужные старики, как он сам. И надумали они вчетвером идти в город Бремен, чтобы стать там уличными музыкантами, благо голоса у них хорошие, – авось вместе не пропадут.

Иван Иванович вздохнул. Счастливые. Им было куда идти – в Бремен. А ему куда податься? И совета спросить не у кого. Единственный, кто мог бы это сделать, – отец Стефан. Только нет теперь отца Стефана. Есть владыка Стефан, к которому так боязно подойти.

* * *

Они познакомились давным-давно, в тот самый день, когда молодой иеромонах Стефан, служивший в единственном храме Тырдомы, Спасо-Преображенской кладбищенской церкви, пришёл лечиться в их поликлинику и попал на приём к Ивану Ивановичу, тогда ещё столь же молодому врачу-неврологу. О чём они тогда говорили? И не вспомнить уже. Но именно с того дня Иван Иванович, прежде знавший о православии исключительно из атеистических книжек, стал заглядывать в храм к отцу Стефану. Оказался он полной противоположностью тех жадных, невежественных, лживых священников, о которых повествовалось в атеистических книгах: был человеком редкой честности и бескорыстия, вдобавок разносторонне образованным, в своё время учившимся в Михайловском педагогическом институте. Учившимся, да недоучившимся. После того как в институте узнали, что студент Сергей Ковалёв ходит в церковь, мало того, прислуживает в алтаре, его отчислили с последнего курса. Единственным шансом избежать этого было публичное отречение от веры, но Сергей Ковалёв наотрез отказался это сделать.

Вскоре Сергей Ковалёв принял монашеский постриг, в котором получил новое имя в честь первомученика архидиакона Стефана, и стал священником. Вслед за тем молодого, ревностного в вере иеромонаха направили служить в Тырдому – небольшой городок, слывший таким захолустьем, что его обычно называли Дырдомой. Впрочем, отец Стефан там прижился, отремонтировал храм и личным примером привёл к вере многих горожан. В том числе Ивана Ивановича, который вскоре после знакомства с отцом Стефаном уверовал в Бога и крестился. С тех пор, как пошучивал, бывало, отец Стефан, они являли собой пример не идейного противостояния, а мирного и плодотворного сотрудничества медицины и религии на ниве служения людям. Иван Иванович был лечащим врачом отца Стефана, а тот – его духовным отцом.

Тем временем в областном центре – городе Михайловске – открылось заочное отделение Православного Свято-Тихоновского Богословского института, и отец Стефан решил, что теперь, не уезжая из Тырдомы, получит одновременно и духовное образование, необходимое ему, как священнику, и диплом об окончании вуза. И мало того что сам он подал туда документы, но ещё и Ивана Ивановича уговорил последовать своему примеру, предполагая со временем открыть в Тырдоме православный просветительский центр и заблаговременно подготовить для него кадры. Не в одиночку же ему учить народ православной вере! Помощники нужны, ещё как нужны! Как раз такие образованные, ответственные люди, как Иван Иванович.

В течение пяти лет врач и священник увлечённо штудировали учебники, писали рефераты, ездили сдавать сессии в Михайловск, а выпускные экзамены сдали в Москве. Как же они радовались, получив дипломы! Окончание учёбы отметили поездкой в Троице-Сергиеву Лавру, к тамошним святыням. Какой тогда был чудесный солнечный день! Как весело и торжественно звонили лаврские колокола!

Увы, напрасно отец Стефан полагал, что, окончив Богословский институт, одним ударом убил двух зайцев, получив одновременно и высшее, и духовное образование. Потому что «образование богословское» и «образование духовное» отнюдь не синонимы, как может показаться несведущему человеку. Узнав об этом, он подал документы в Московскую духовную семинарию, да ещё и на очное отделение, чтобы одновременно с учёбой поучиться монашеской жизни у иноков Троице-Сергиевой Лавры, славной своими подвижническими традициями и старцами. Вскоре он уехал из Тырдомы. А Иван Иванович засунул свой диплом бакалавра богословия на полку между книг да и забыл о нём. Ведь если даже отцу Стефану этот диплом не пригодился, то ему и подавно. Бог даст, медицина прокормит. Да и в Свято-Тихоновском институте он учился только потому, что отец Стефан уговорил составить ему компанию. А «за компанию», как говорится, и скворец в сеть угодил.

Тем временем отец Стефан возрастал от силы в силу. С отличием отучившись в семинарии, он поступил в духовную академию, которую окончил одним из первых учеников. Как раз в ту пору Михайловская епархия, где он когда-то служил, получила статус митрополии, а при ней были учреждены два викариатства – Наволоцкое и Тырдомское. В итоге отец Стефан вернулся в Тырдому, но уже в качестве архиерея.

* * *

…Иван Иванович мучительно размышлял, стоит ли идти к епископу. Хорошо помнил старую горькую мудрость: хочешь испытать человека – надели его властью. Тот, кого он прежде знал как отца Стефана, теперь стал епископом, князем Церкви, как сказали бы в старину, а ведь ещё во оны времена библейский царь Давид говаривал: «Не надейтесь на князи, на сыны человеческия». Но вдруг он, Иван Иванович, ошибается? Не проверишь – не узнаешь.

Надо сказать, епископ Стефан и впрямь изменился. Теперь это был не порывистый молодой священник с глазами, горящими огнём пылкой несокрушимой веры, а грузный немолодой человек с волосами, обильно припорошёнными сединой, и проницательным взглядом человека, умудрённого опытом. Прежде всего, тем горьким опытом собственных ошибок, что учит и врачей, и священников лучше книг. Но когда он слушал Ивана Ивановича, в глазах его светилось самое искреннее участие. Когда же старый врач смолк, епископ некоторое время помолчал, то ли молясь, то ли просто раздумывая. А потом спросил:

– Иван Иванович, а не стать ли вам священником?

Этот вопрос прозвучал для старого врача как гром среди ясного неба. Так и не дождавшись ответа, владыка Стефан пояснил:

– Священник ведь тоже врач, только духовный. И у нас здесь почти как у вас в поликлинике – нехватка кадров. На всю Тырдому один отец Вадим. А ведь город растёт и народ к вере тянется. Скоро новый собор будем строить. А кто в нём служить будет? То-то и оно… Жатвы много, а делателей мало… Ведь служение священника, как и служение врача, самоотдачи и жертвенности требует. Не всякий на это решится. А вы справитесь, я в этом уверен. Мне ли вас не знать! Да и богословское образование у вас есть.

– Да, владыко, – сдержанно подтвердил Иван Иванович, вспомнив годы их совместной учёбы, поездки в Михайловск, а потом и в Москву. Эх, молодость, молодость, полная надежд и веры в способность изменить весь мир к лучшему. Как же давно это было…

– Не забыли, чему нас тогда в Свято-Тихоновском учили? – поинтересовался епископ Стефан.

И улыбнулся так, как в ту далёкую пору, когда после окончания учёбы они, задрав головы, как мальчишки, перед величественной златоглавой колокольней Троице-Сергиевой Лавры, вслушивались в несущийся сверху торжественный и радостный звон. У Ивана Ивановича сразу потеплело на душе. Потому что он понял: его опасения были напрасны. Если его старый друг и изменился, то только внешне, как и он сам. Мало того, сейчас каждому из них одинаково необходима была помощь друга. В таком случае вправе ли он оправдываться возрастом, болезнями и стариковским страхом начинать жизнь с нуля?

Свои размышления Иван Иванович подытожил вслух:

– Владыко, если нужно, я готов стать священником.

В ближайшее воскресенье в Спасо-Преображенском храме, бывшей кладбищенской церкви, а ныне кафедральном соборе города Тырдомы, епископ Стефан рукоположил Ивана Иванович в диакона. А спустя неделю – во иерея.

Так Иван Иванович Мехреньгин сменил белый халат врача на чёрную рясу священника. Отныне ему предстояло врачевать уже не телесные недуги людей, а недуги душевные. Вот только наместнику Спасо-Преображенского кафедрального собора, протоиерею Вадиму Басалаеву, появление у него помощника и младшего собрата по алтарю в лице отца Иоанна пришлось совсем не по нраву…

* * *

Протоиерей Вадим считал себя выдающимся певцом. Ещё бы! Ведь в своё время он пел в михайловском народном хоре «Куржавель», одновременно с этим подрабатывал в михайловском кафедральном соборе, где был не рядовым певчим, а солистом. Там его только что на руках не носили! Прихожанки восторженно величали его «нашим соловушкой», а его пение – ангельским, благо выглядел он в ту пору так, что хоть ангела с него пиши, хоть сладкоголосого пастушка Леля: молодой, стройный, с длинными густыми кудрями до плеч. Красавец, да и только! Соборный настоятель, дорожа голосистым солистом, щедро платил Вадиму и приглашал на все праздничные трапезы с участием архиерея, куда не то что рядовых певчих, даже самого регента не всегда допускали. А на трапезах этих, как известно тем, кто хоть раз на них бывал, поются многолетия архиерею и именитым гостям, завершающиеся громким и нестройным «всем нам вместе многая лета и всегда нам многая лета». Так что соборный певчий Вадим Басалаев имел возможность сполна являть всем участникам очередного застолья всю красоту и мощь своего голоса – сам архиерей не раз удостаивал его своих похвал и говаривал, что в Церкви такие замечательные певцы, как он, на вес золота.

Не так, совсем не так относились к Вадиму Басалаеву в народном хоре «Куржавель», где ему приходилось довольствоваться более чем скромным местом слева в заднем ряду. Неудивительно, что он решил: там из зависти чинят препоны его выдающемуся таланту, лишь в Церкви его ценят по заслугам… В итоге Вадим Басалаев по протекции соборного настоятеля стал диаконом, а потом и священником. Разумеется, с годами пышные локоны отца Вадима поредели, а голос изрядно сдал, но в душе он по-прежнему оставался артистом, певцом. Поэтому в церковной службе отец Вадим больше всего любил пение и сам частенько выходил на клирос, чтобы исполнить теноровое соло, искренне и наивно веря, что голос его сохранил юношескую чистоту и силу. И людей он оценивал прежде всего по их музыкальным способностям.

Именно поэтому отец Вадим невзлюбил отца Иоанна, как только услышал его голос – по-старчески скрипучий баритон, лишённый даже намёка на музыкальность. Когда же тот в конце первой их совместной службы попробовал подпеть отцу Вадиму, настоятель был вне себя: да разве можно рукополагать человека, которому, как говорится, медведь на ухо наступил? а теперь вот он должен терпеть эту пытку, но надолго ли хватит его терпения?

Однако поразмыслив немного, отец Вадим принял решение, показавшееся ему достойным премудрого Соломона. В самом деле, не век же этот отец Иоанн будет терзать его слух своим дребезжащим голосом и фальшивым пением! Владыка Стефан собирается строить в Тырдоме новый кафедральный собор. При его энергии и связях долго ждать не придётся, так что недолго ему терпеть присутствие в своём храме отца Иоанна. А пока надо сделать так, чтобы они пореже служили вместе. Разумеется, после своего рукоположения отец Иоанн должен отслужить положенные сорок литургий. Но одновременно с литургией в приделе собора совершается исповедь. Вот пусть он этим и занимается. Тем более что исповедовать весьма утомительно: слушать нытьё прихожан, а особенно прихожанок, всегда учащихся и никогда не могущих дойти до познания истины, их бесконечные жалобы друг на друга. Пускай этим занимается отец Иоанн. А отец Вадим тем временем будет служить и петь во славу Божию и себе на радость.

Довольный собственной находчивостью, отец Вадим в воскресенье поручил своему младшему собрату по алтарю исповедовать прихожан. На правах умудрённого духовным опытом пастыря напутствовал его следующими словами:

– Ты, отче, постарайся там не затягивать. Конечно, я тебе помогу, как управлюсь. И всё-таки давай как-нибудь побыстрее. Понял?

В этот миг отец Иоанн почувствовал себя древним христианином, брошенным язычниками на арену Колизея для кровавой потехи. Ведь Таинство исповеди ему предстояло совершить впервые в жизни. Справится ли он?

* * *

Страх отца Иоанна усилился, когда он вошёл в придел и окинул взглядом длинную очередь, выстроившуюся у фанерного аналоя, покрытого старой жаккардовой шалью с кистями и орнаментом в виде виноградных листьев. Хвост очереди терялся где-то в глубине храма. И всех этих людей ему предстоит исповедовать! Поди тут, уложись в срок… а надо. Отступать некуда. Назвался груздем – полезай в кузов.

Стараясь казаться спокойным, отец Иоанн возложил на аналой Евангелие и крест. Затем снял с руки «Командирские» часы, когда-то подаренные ему старшим сыном, и поместил их туда же, на аналой. В своё время, работая в поликлинике, всегда держал на рабочем столе часы, чтобы следить за временем, ведь всем известно, что на приём одного пациента узкому специалисту положено 15 минут, а терапевту и того меньше. Хотя в последнее время у них в поликлинике приём невролога сократили до 12 минут на человека. Правда, как в этом отношении обстоит дело в Церкви, непонятно – не успел спросить у отца Вадима, существуют ли у священников подобные нормативы.

Водрузив на нос круглые очки и раскрыв изрядно потрёпанный, ещё дореволюционной печати, требник со страницами, испещрёнными каплями свечного воска столь же обильно, как письмо пушкинского Онегина слезами горемычной Татьяны, отец Иоанн стал читать молитвы перед исповедью. Когда же он смолк, то растерялся. Ибо не знал, что ему следует делать дальше. Неудивительно, что в этот миг отец Иоанн вновь почувствовал себя древним христианином, брошенным на арену Колизея. Вот только вместо грозного льва на него надвигалась старуха в чёрном платке, с таким злобным выражением на лице, что казалось: открой она рот – и оттуда вместо человеческой речи раздастся яростный звериный рык.

Голова у отца Иоанна закружилась. Чтобы не упасть, он судорожно вцепился пальцами в аналой, почувствовал, что рука его коснулась креста… И тут словно из-за непроницаемой пелены туч вдруг блеснуло яркое летнее солнце – ему вспомнился алгоритм поликлинического врачебного приёма, первым этапом которого является «установление контакта с пациентом, идентификация пациента». И отец Иоанн ухватился за этот затверженный назубок порядок действий, как утопающий – за спасительную соломинку. В самом деле, что ещё ему оставалось?

– Здравствуйте! – с приветливой улыбкой сказал он, обращаясь к грозной старухе.

Пациентка… то есть прихожанка недоумённо уставилась на него. Теперь она походила не на пресловутого православного льва, который даже в святом крещении остаётся кровожадным хищником, а на вытащенную из воды камбалу, совершенно изумлённую случившимся.

Но отцу Иоанну некогда было раздумывать над сей внезапной метаморфозой. Ибо, следуя предписаниям по ведению поликлинического приёма, он произнёс следующую положенную фразу:

– Пожалуйста, проходите, присаживайтесь.

На сей раз действие его слов оказалось поистине ошеломляющим – подобно снежной горе, сорвавшейся с согретой весенним солнцем крыши, старуха рухнула перед ним на колени. Отец Иоанн не удивился и этому. Ибо алгоритм поликлинического приёма властно увлекал его за собой, как течение могучей реки – неумелого пловца, отдавшегося на волю волн.

– Как вас зовут? – спросил он.

– Клавдия.

– А по имени-отчеству как? – вежливо поинтересовался отец Иоанн.

– К-клавдия Пет-тровна… – пролепетала явно не ожидавшая такого вопроса старуха.

– Что вас беспокоит, уважаемая Клавдия Петровна? – отец Иоанн перешёл ко второму этапу приёма. А именно – к «сбору информации о пациенте». То есть, как значилось в соответствующей инструкции, к «сбору жалоб, анамнеза заболевания, жизни, эпидемиологического и аллергологического анамнеза». Разумеется, он понимал, что придётся ограничиться преимущественно сбором жалоб, ведь здесь же не поликлиника, а храм…

– Осуждаю я, раздражаюсь… – привычной скороговоркой затараторила старуха.

– Почему же вы раздражаетесь, уважаемая Клавдия Петровна? – участливо поинтересовался отец Иоанн.

– Да как же мне не раздражаться-то, батюшка? Ведь доводят они меня! Этак скоро и до смерти доведут! – пожаловалась прихожанка.

Однако отец Иоанн, стараясь сохранять спокойствие и невозмутимость, приступил к уточняющим вопросам:

– Кто же так с вами поступает, Клавдия Петровна?

– Все! – буркнула старуха, словно волк, прикрывшийся овечьей шкурой, который выдал себя звериным рычанием. – Сына растила-растила, кормилапоила, уму-разуму учила, а он что? Девку себе нашёл. А она некрещёная. И красится, и штаны носит, как мужик! Говорила я ему: брось ты эту козу крашеную! А он возьми да укати с нею в Михайловск, и носа сюда не кажет. А соседка моя его защищать вздумала. Ну, я с ней с тех пор не разговариваю, не здороваюсь даже. А она, гадина, чтобы меня позлить, всегда со мной здоровается, чтоб ей пусто было!

Старуха жаловалась на сына, променявшего мать на «крашеную девку в брюках», на «соседку-гадину», на «пьяницу-дворника», на продавщиц в магазине, которые «спят и видят, чтобы её обсчитать да обвесить», на врачей в поликлинике, которые не хотят ей помочь, на отца Вадима, который выслушать её не хочет. Забираясь в своих жалобах всё выше и выше, добралась до Бога, Который не спешит покарать её многочисленных обидчиков. Где же справедливость?

Она тараторила без умолку, жаловалась, причитала… А отцу Иоанну казалось, что он вскрыл чудовищный застарелый нарыв, из которого ему в лицо хлещет зловонный гной. Как же вылечить её духовный недуг? Господи, что же ему сказать ей? Как помочь? В этот миг до отца Иоанна донёсся его собственный голос, звучавший твёрдо и уверенно. Голос врача, объявляющего пациенту его диагноз, согласно очередному этапу алгоритма поликлинического приёма:

– Уважаемая Клавдия Петровна, вы впали в грехи осуждения, ненависти, гнева, злопамятства, ропота на Бога. И разумеется, гордыни. Ибо гордость, как говорят святые отцы, есть мать всех грехов. И если вы предстанете перед Богом с этими грехами на совести, как Он поступит с вами?

– Что же мне делать, батюшка? – испуганно пролепетала старуха, внезапно осознав, что суд без милости будет к тому, кто не оказал милости. И отец Иоанн понял, что настала пора назначать лечение и давать рекомендации, а также заручиться согласием пациентки последовать им:

– Прежде всего, Клавдия Петровна, вы не должны никого осуждать и ни к кому не относиться враждебно. Так советовал поступать преподобный Амвросий Оптинский когда у него спрашивали, как жить. Помните: «Жить не тужить, никого не осуждать, никого не раздражать и всем – моё почтение»? А в качестве лечения от ваших духовных недугов предписываю вам делать ежедневно по земному поклону за каждого человека, которого вы считаете своим врагом. При этом просите Бога, чтобы, его молитвами, Он помиловал и его, и вас. Вы обещаете выполнять мои назначения, Клавдия Петровна?

– Об-бещаю, б-батюшка…

– Тогда… – отец Иоанн уже хотел произнести «до свидания», но, вовремя спохватившись, накрыл епитрахилью голову старухи и прочёл разрешительную молитву. – До свидания, Клавдия Петровна. Помоги вам Бог.

Пошатываясь, как человек, впервые вставший на ноги после тяжёлой болезни, старуха заковыляла прочь и исчезла в толпе расступившихся перед нею прихожан. А к отцу Иоанну подошёл невысокий мужчина лет пятидесяти. Опытным взглядом врача священник заметил и его болезненную худобу, и бледное, измождённое лицо. Похоже, этот человек был болен. Вот только чем?

– Унываю я, батюшка… – пожаловался отцу Иоанну незнакомец, назвавшийся Михаилом Петровичем.

– А отчего вы унываете? Нет ли у вас проблем со здоровьем? – осторожно поинтересовался священник.

– Как вы угадали, батюшка?

В тусклых глазах больного на миг вспыхнул огонёк удивления. Впрочем, он тут же погас. Как видно, этот человек уже смирился со своей обречённостью.

– Болит у меня… вот здесь… – с этими словами он показал на своё левое подреберье, после чего сокрушённо вздохнул: – Что греха таить, и выпить я любил, и закусить чем-нибудь таким остреньким. Вот меня Господь и наказал. Теперь только хлеб и кашу могу есть.

– А вы лечиться не пробовали, Михаил Петрович? – осторожно поинтересовался отец Иоанн.

– А как же! Ещё как пробовал! Даже к бабке в Михайловск ездил. Мне сказали, что она от всего вылечивает. Пошептала она что-то, а потом дала мне какой-то настойки и велела её пить по 20 капель утром натощак. Обещала, что через неделю всё пройдёт. Да только ничего не прошло, ещё хуже стало. Аж спасу нет! А батюшка мне сказал: «Это Бог тебя наказал за то, что ты к колдовке ездил. Молись, постись, кайся – и всё пройдёт». Вот я и молюсь, и пощусь, и каюсь. Только и это без толку. Как же мне не унывать-то, батюшка? Мне же с каждым днём всё хуже и хуже.

– Вам бы к врачу сходить, Михаил Петрович…

– Эх, батюшка, знали бы вы, какие тут у нас в поликлинике врачи! В кабинет зайти не успеешь, а они сразу: «Следующий!» Чем они мне помогут?

– И всё-таки вам нужно к врачу обратиться, – настаивал отец Иоанн. – Врач вас осмотрит, обследует, анализы назначит. А как поймёт, в чём дело, назначит лечение. Бог даст, вы и поправитесь. Обещайте мне, Михаил Петрович, что завтра же пойдёте к врачу. Грешно о своём здоровье не заботиться.

– Ох, батюшка, мне от ваших слов аж легче стало. Вы прямо как врач говорите…

«Да я и есть врач», – хотел было сказать отец Иоанн, но смолчал, вспомнив, что тогда ему придётся произнести горькое: «Бывший».

Заручившись обещанием Михаила Петровича завтра же пойти на приём к врачу, отец Иоанн прочёл над ним разрешительную молитву. Потом взглянул на часы и окинул взглядом очередь, тянувшуюся к его аналою. Уже без страха. Потому что теперь был уверен: с Божией помощью он справится.

* * *

Следующие два дня в Спасо-Преображенском соборе были выходными. В эти дни отец Иоанн заново учился позабытому за годы работы в поликлинике искусству отдыхать. Сделал все домашние дела, рано утром, тряхнув стариной, проторил лыжню по берегу реки Тырдомки, к знакомым ёлочкам, которые со времени их последней встречи выросли и похорошели, как девочки-подростки, превратившиеся в красавиц на выданье. Навестил кое-кого из давних знакомых, посидел за книгами. Какая же это хорошая штука – выходной! Разумеется, заслуженный.

Что до отца Вадима, то он, вспоминая, сколько человек причащалось в воскресенье, все выходные терялся в догадках, как отец Иоанн с первого раза ухитрился в одиночку исповедать такое количество народа. Подобное под силу разве что опытному священнику. Впрочем, когда в среду утром отец Вадим отправился в Спасо-Преображенский собор служить литургию, ему пришлось удивляться уже по другому поводу. Несмотря на раннее утро и будний день, туда валом валил народ. Причём не только прихожане, но и даже пресловутые захожане, которые бывают в храме лишь на Пасху. Как, например, вот эта женщина в вязаной шапочке, что живёт в доме напротив. Словно почувствовав, что отец Вадим в этот миг думает о ней, женщина оглянулась и направилась к нему:

– Здравствуйте, батюшка!

Отец Вадим недовольно поморщился, ничего хорошего не ожидая.

– Батюшка, а старец сегодня будет исповедовать? – поинтересовалась женщина.

В первый миг отец Вадим решил, что ослышался:

– Какой старец?

– Такой… седой… с бородой… Ну, который позавчера у вас исповедовал.

– С чего это вы решили, что он старец? – недовольно буркнул отец Вадим. В самом деле, много она старцев видала? Вот что значит редко ходить.

– Мне о нём Клавдия Петровна рассказала, – пояснила его собеседница. – Ну, соседка моя, баба Клавдия. Вы её знаете, она же в ваш храм чуть ли не каждый день ходит. Позавчера заявляется она ко мне и давай прощения просить за то, что на меня злилась и плохого мне желала. Я сначала решила, что у неё от злости с головой неладное случилось, ведь она уже лет десять на меня волком смотрит да в спину мне проклятия бормочет. Что случилось? Тут она мне и рассказала про старца прозорливого.

От изумления отец Вадим потерял дар речи. Посчитав молчание священника за недоверие к её словам, женщина с удвоенным жаром затараторила:

– Только вы не подумайте, батюшка, что я выдумываю. Михаила Петровича знаете, который в нашем доме культуры сторожем работает? Так вот, старец, едва его увидел, сразу ему сказал, что он болен и велел немедленно к врачу идти. Пошёл он – и что же? Прямо из поликлиники отвезли его в больницу и в тот же день прооперировали. Я вчера его жену в магазине встретила, вот она мне всё это и рассказала. Говорит, врачи ей сказали: ещё немного – и поздно бы было, а так, может, всё и обойдётся. А если бы не старец… У нас в Тырдоме о нём теперь все только и говорят. И хотят знать, кто он такой и откуда.

Отец Вадим уже хотел сказать этой женщине, что тот, кого она принимает за старца, на самом деле всего-навсего бывший врач, однако благоразумно смолчал. А придя в собор, впервые обратившись к отцу Иоанну на «вы», спросил:

– Скажите, отче, когда вы в воскресенье народ исповедовали, что вы им такое говорили? Они же вас, представьте себе, за старца приняли.

Когда же отец Иоанн чистосердечно признался ему, что совершал Таинство исповеди согласно алгоритму поликлинического врачебного приёма, отец Вадим вдруг посерьёзнел и задумался. Ибо вспомнил, что священник тоже врач. Только духовный. И храм, где служат они с отцом Иоанном, – это «духовная врачебница». То есть больница. Или скорее поликлиника. Поликлиника, где лечат и исцеляют людские души.

← Предыдущая публикация     Следующая публикация →
Оглавление выпуска