Автор: Редакция

Вот что значит здоровый взгляд

Здравствуйте! В который раз пожалел, что у вашей газеты такой небольшой тираж. Честно говоря, я уже начинал задумываться, выписывать ли «Веру» на 2014 год, но после публикаций про то, как удалось вернуть матери детей, отобранных силой (№№ 692 и 697), сомнения отбросил. Выписываю! Вы такие молодцы – те, кто причастен к этой истории и написал о ней! Перефразируя Аркадия Аверченко, я бы назвал ваши статьи «12 ножей в спину ювенальной юстиции»! И ещё неизменное качество «Веры» – обычную нашу жизнь, вроде бы не совсем статную, показать в таком наряде, что хочется гордиться за вас, за себя нам даровано судьбой жить в нашей многострадальной, но такой милой Отчизне, на земле наших дедов и отцов! Вот что значит нормальный, здоровый взгляд. Его, видно, не хватает за границей, так что всё чаще СМИ сообщают о новых поселенцах из-за рубежа. Вот и к нам сюда, в нашу глубинку, ездят – пока по гостевой визе – голландцы, муж и жена, без детей. Дети выросли и относятся к их затее с недостаточным пониманием. Пожили они недолго в нашем Каю, а потом перебрались в д. Южаково, что на 10 км севернее Кая. Дальше дороги нет, да и грунтовая дорога через три километра упирается в большое-большое болото. Ещё

Обойтись бы малыми потерями

Здравствуйте, уважаемая редакция! Спасибо вам за передовицы – прямо бальзам на душу. Хорошо, когда в стране есть такие люди – умные, неравнодушные и речистые. Мне захотелось написать после статьи Игоря Иванова «Обвинительный уклон» (№ 694). Хотя два года назад давала себе слово больше никогда к теме ЕГЭ не прикасаться, настолько было больно от неё. Выпускала тогда два класса как учитель, в том числе свою дочь. «Это инквизиция», – пишете вы. «Это ГУЛАГ», – добавляю я. В России смертную казнь заменили ипотекой, а ГУЛАГ – ЕГЭ. Только жертвами этого ГУЛАГА стали дети. Можно открыть мартиролог жертв ЕГЭ. По Первому каналу идёт проект «Ветераны». Лично меня, несмотря на мои 70, это как-то не так уж трогает. Померкло на фоне ЕГЭ. «Детей водят как заключённых» – это ещё не вся история. Дальнейшая процедура тоже сильно похожа на гулаговскую. Сочинения попадают в РИЦОКО. Они это место называют «бункер». Судьи – трое экспертов (вспомним «тройки ОСО»). Выносят приговор – естественно, обжалованию не подлежащий. Ибо прав тот, у кого больше прав. Отличники могут получить нули за якобы непонятую проблему текста, дальше по цепочке – за неверный комментарий, непонятую позицию автора (т. е. это всё должно совпасть с «ключами» – ответами, лежащими перед проверяющими). Все 10 лет

Контрольное взвешивание

Заметки деревенского жителя /Андрей Ергашов/ Занимаясь чем-то долговременно и по-настоящему заинтересованно, в конце концов когда-то осваиваешься. В один прекрасный день я вдруг заметил, что уже довольно уверенно ориентируюсь и в своей родословной, и на здешней местности, и в церковной службе. Так сделалось привычно когда-то вовсе не знакомое чувство причастности. Хвастать нечем, по Божьей милости оно само собой устроилось. После благоприятно разрешившегося кризиса среднего возраста уже ничего мне так сильно не хотелось, как попасть – не в заграничную поездку, как когда-то по молодости, даже не в Арктику с Антарктикой, как позднее, – в обычную русскую деревню. Вернулся, но здесь оказалось всё не так. Глядя на ослепшие, оглохшие дома, понимаешь: всё, к чему ни прикоснётся колдовская палочка безбожия, неизбежно превращается в мертвечину, всё прахом без Бога, и любая мнимая свобода оказывается совершенной несвободой! Могло ли мне, когда-то поселковому мальчугану, в самом страшном сне присниться нечто подобное. * * * Обозревая снаружи и внутри старые деревенские жилища, сокрушительно понимаешь: таких нам уже не строить; поделки – санки, грабли, ткацкий станок, ставень прялки – впечатляют недостижимо-гениальной простотой и надёжностью изготовления; звучат, уже в записях, веские, мудрые предания о былом, внимательно вслушавшись в которые, ощущаешь себя жалким вырожденцем. Не пора ли, наконец, честно зарубить себе

Пока ноги ходят…

Памяти послушницы Ферапонтова монастыря Александры Арлаковой /монахиня Кирилла/ Нынче исполняется 10 лет со дня кончины Александры Арлаковой, которой Господь сподобил прожить 100 лет. Когда я собирала свидетельства о её христианской жизни, то вспомнился давний разговор с православной писательницей Еленой Стрельниковой. Тогда, в начале 90-х, я была послушницей Свято-Иоанновского женского монастыря, что на Карповке в Санкт-Петербурге. Елена приезжала к нам из Ферапонтова помолиться Великим постом. В обители дорогого батюшки Иоанна Кронштадтского мы с ней и познакомились. Я тогда уже всей душой стремилась на Вологодчину – в Горицы. Прочитала историю этого опального царского монастыря, и захотелось потрудиться на восстановлении поруганной святыни, если Богу будет угодно. Поделилась своим сокровенным с Еленой. Но она тогда, помнится, слушала и, казалось, не слышала меня, думала о чём-то своём. Вдруг Елена стала говорить, что мне надо ехать не в Горицы, а к ним, в Ферапонтово, что именно там должен открываться первый в Белозерье женский монастырь, но никак не в Горицах, где и храма-то действующего пока нет, а среди населения процветает пьянство. – Другое дело у нас, – убеждала меня Елена, – и приход есть, и храм, и сам монастырь прекрасно сохранился, не разрушен, как в Горицах. И ещё: очень важно, что у нас, как в Дивеево, не

Митрополит Антоний Сурожский об эвтаназии

/митрополит Антоний Суржский/ – Владыка, сейчас довольно широко обсуждается вопрос о возможности ускорить кончину безнадёжно больного человека, который испытывает безумные муки. Как нам, духовенству, относиться к такому вопросу? – Ускорить кончину человека, вмешаться в то, как развивается этот человек и уходит в вечность, – не простой вопрос. Я думаю, что тут смешиваются разные моменты. Первой должна быть поставлена задача усовершенствования всех способов лечения, которые могут освободить человека от невыносимых болей, сохраняя в нём ясность сознания. И пока это не будет универсально распространено, будет вставать вопрос: что сделать? В данном вопросе есть разные степени. Бывает, что мы хотим освободить человека от страдания, но при большом риске. Вот риск, я думаю, можно брать на себя. Я помню один случай из своей врачебной практики, когда человек умирал от грудной жабы. Несколько суток он кричал от боли день и ночь. Местный врач ему прописал подкожные уколы морфия, которые не помогали. Я знал, что можно делать уколы в вену и боль прекратится, но что это может уменьшить срок его жизни, хотя и так никакого сомнения не было, что он умрёт через несколько часов. Я решился сделать этот укол, сознавая, что этим могу сократить часы его жизни, но что эти часы он будет лежать в полном спокойствии.