К 80-й годовщине Победы. История православного храма-памятника в Лейпциге

Маршал Жуков прибыл в Лейпциг через три дня после ухода американцев. Первым делом после официальных встреч отправился к русскому храму-памятнику в честь «Битвы народов», состоявшейся в октябре 1813 года. Русские, австрийские, прусские и шведские войска разбили тогда под Лейпцигом французскую армию. Сражение стало прелюдией к взятию Парижа. Наполеон так и не смог после него оправиться.

Свято-Алексиевский храм-памятник русской славы в Лейпциге. Старая фотография

Два памятника

Американцы подошли к Лейпцигу 10 апреля, когда Советская Армия громила немцев, двигаясь к Берлину. Пара сотен нацистов заперлись в мемориале, построенном в память о «Битве народов», – грандиозном сооружении, символизировавшем германскую мощь. Здесь выступал с речами Гитлер, проводились партийные торжества, прославлялись арийцы, которым предстояло покорить мир.

Три десятка американских и прочих журналистов были в восторге от мысли, что увидят, как их солдаты штурмуют этот памятник немецкой вере в свою избранность. Сотрудники газет и киностудий приготовили кинокамеры и фотоаппараты, когда был отдан приказ идти на штурм, но события вдруг понеслись вскачь, ломая сценарий, сложившийся в каком-то из штабов. Немцы контратаковали, взяв в плен часть журналистов и нескольких солдат, всего 17 человек, угнав их в свою цитадель, сложенную из десятков тысяч мощных бетонных блоков.

Монумент «Битве народов» в Лейпциге. Современное фото (Ке1207 на en.wikipedia.org)

Американские солдаты рискнули вновь к ней приблизиться лишь после подхода подкреплений. Полтора полка топтались на месте, не зная, что им делать дальше. Выстрелы из 75-мм пушек выбивали из памятника трёхсантиметровые осколки, но не приближали к успеху. Огнемёты использовать не могли из-за того, что в мемориале были пленные американцы. Начали бить навесом из шестидюймовых гаубиц, но без видимого результата. Немцы начали сдаваться лишь после того, как один из снарядов залетел внутрь. Но больше всего, как потом оказалось, досаждали оборонявшимся удары по стенам, из-за которых у них начали лопаться перепонки.

На переговоры с ними вызвался пойти американский капитан немецкого происхождения Ханс Трефаунс. У него состоялся любопытный разговор с полковником Хансом фон Понсетом, который и принял решение запереться вместе солдатами в мемориале.

– Если бы вы были большевиком, – усмехнулся Понсет при встрече с Трефаунсом, – я бы не стал с вами разговаривать.

– Было бы жаль жертвовать немецкими солдатами, которые ещё смогут нам помочь против русских, – ответил капитан Трефаус.

Ещё жив Гитлер, не взят Берлин, но американский офицер уже готовится к новой войне. Полковник Понсет избежал денацификации, до конца дней получал военную пенсию, но так и не дождался, когда его вновь призовут убивать.

После того как немцы покинули памятник, туда устремились любопытные, поражаясь увиденному. Мемориал строился полвека с перерывами: начали к 50-летию битвы, а закончили к столетию, в 1913 году. То, что получилось, впечатляет даже на фотографиях, что уж говорить о тех, кто узрел это вживую, оставив описание, согласно которому войти в крипту можно, преодолев 136 ступеней: «Шестнадцать воинов, скорбно опустивших головы, несут вечный караул. Восемь посмертных масок за ними символизируют смерть. Выше расположен “зал памяти”. Четыре массивные фигуры почти 10-метровой высоты символизируют истинно германские добродетели, позволившие выиграть войну за освобождение Германии от французской оккупации. Добродетели эти: мужество, вера, народность, самоотверженность. Вес каждой фигуры составляет 400 тонн. Завершает конструкции монумента огромный купол. С внутренней стороны на нём изображены 324 всадника, символизирующих вернувшихся домой победителей» (цитата из текста «Эффективная История»/Дзен).

* * *

Построили свой памятник и русские – прекрасный храм в память о 22-х тысячах воинах, павших в «Битве народов». Деньги на него пять лет собирали по всей России. На фронте шириной 14 километров сошлись под Лейпцигом полмиллиона человек. Едва ли не половина из них оказалась в числе погибших, раненых или попавших в плен. Сражение не имело равных вплоть до Первой мировой.

Автором проекта храма стал академик архитектуры Владимир Покровский, приехавший в Лейпциг в 1912 году вместе с помощниками-архитекторами, студентами Института гражданских инженеров, слушательницами Высших Женских Политехнических курсов и так далее. За образец была взята Вознесенская шатровая церковь в Коломенском, построенная в XVI веке. В белых стенах были прорезаны узкие окна, застеклённые итальянской мозаикой. Двухмаршевая лестница ведёт в верхний храм в честь святителя Алексия. Вход оформлен порталом из песчаника, над коваными дверьми – мозаичный образ Нерукотворного Спаса с летящими ангелами рядом. Семиярусный иконостас из тёмного дуба восемнадцать метров в высоту. Про храм писали, что это самая красивая из всех русских заграничных церквей.

Подарило это резное чудо Донское казачество, совершившее во время «Битвы народов», без преувеличения, беспримерный подвиг. Был страшный момент в сражении, случившийся 16 октября. Десять тысяч кавалеристов Мюрата прорвались к холму, где находилась ставка союзников. Кроме главнокомандующего, там находились несколько монархов, в том числе император Александр I. Последствия их пленения были бы, конечно, катастрофичны и могли бы изменить историю, но во фланг французам ударил Лейб-гвардии казачий полк под командованием полковника Ефремова. Набирался он из низовых казаков с Дона, к которым добавилась сотня кубанцев. Одолеть противника они не могли – соотношение сил было 1:25, но смогли задержать врага до подхода подкрепления. Это можно сравнить с попыткой остановить несущийся мимо грузовик. Лейпцигский Свято-Алексиевский храм был построен примерно в том месте, где погибали сто лет назад русские воины.

Оба памятника – немецкий и русский – открылись почти одновременно. 18 октября 1913 года был открыт для посещения мрачный и величественный германский мемориал, немного смахивающий на вавилонский зиккурат, а 17-го протопресвитер военного и морского духовенства Георгий Шавельский освятил белоснежную церковь с позолоченными верхом и куполом. Было много духовенства, а хор возглавлял знаменитейший архидиакон Константин Розов.

Протопресвитер Георгий Шавельский. Фото ателье К. Буллы, 1914 г. (ru.wikipedia.org)

Архидиакон Константин Розов (ru.wikipedia.org)

Свято-Алексиевский храм-памятник. Современное фото

Торжества были грандиозными, прибыли многочисленные делегации из разных стран, присутствовал кайзер Вильгельм. Вспоминали, что веком ранее русские и немцы вместе дрались против общего противника. И политики, и военные уже догадывались, что скоро станут врагами – тень войны становилась всё гуще. Но солдаты в почётном карауле, наши и германские, конечно, не могли предполагать, что не пройдёт и года, как они сойдутся на поле боя.

Рухнувший мир

С купола храма немцы сдерут во время войны позолоту, отнимут все восемь колоколов, изготовленные из пушек, с помощью которых русские воины боролись за освобождение Германии. Но случится это лишь в 1919-м, а пока расскажем по порядку, что происходило после освящения церкви.

Русская колония в Лейпциге насчитывала всего пятьдесят человек, поэтому хор пришлось создавать из немцев. Отношение в городе было благожелательным вплоть до начала войны, когда толпа забросала церковь камнями. Особую ярость вызывала памятная доска: «Памяти 22 000 русских воинов, павших за освобождение Германии в 1813 году при Лейпциге». Националисты просто сходили с ума. Их настроения выразила одна берлинская газета:

«Я считаю неслыханной дерзостью, если русские пытаются здесь представить себя освободителями Германии… Настало время для того, чтобы унижение наше от вышеозначенной надписи, которое исходит от нации, неполноценность которой видна всё больше и с каждым днём, запретить и требовать устранения или изменения этой памятной доски».

Во время Первой мировой храм стал прибежищем, местом молитвы для множества русских пленных. Окормлял их Михаил Штефирца – полковой священник, попавший в плен под Нарвой. С тех пор в храме хранится икона «Распятие». На обратной стороне надпись: «Помяни, Господи, рабов Твоих: Ларису, Всеволода и Варвару. Писано в декабре 1915 г., в плену в Германии, 10-го пехотного Пермскаго полка подпоручиком Станковским».

После войны русские храмы в немецких городах оставались закрытыми или находились в руках немецких подданных. Не минула эта участь и Свято-Алексиевский храм-памятник, который счёл своей собственностью тайный советник Додель, куратор храма с довоенных времён. При этом он запрещал проводить службы и не желал ни пфеннига тратить на ремонт, хотя в 1914-м получил от русского консула большую сумму денег. Церковь постепенно ветшала и, согласно договору, могла быть разрушена, если пять лет не используется по прямому назначению. Лишь в 1927 году храм удалось выкупить благодаря митрополиту Евлогию (Георгиевскому), управлявшему из Парижа русскими приходами, не пожелавшими присоединиться к Зарубежной Церкви.

Прихожанами храма были русские и немецкие беженцы православного вероисповедания из России, а также сербы, чехи, болгары, румыны. Все были очень бедны, поэтому спасала лишь помощь банкира Вильяма Зимдина – еврея из Дерпта, работавшего до войны директором завода в Новосибирске. Именно он оплатил капитальный ремонт церкви. Лютеране относились к приходу доброжелательно, донимали лишь немецкие коммунисты, не способные пройти мимо священников без глумления.

Храм в те годы был не только местом молитвы. Растерянные, всего лишившиеся люди жались друг к другу и к священнику, поэтому церковь никогда не пустовала. В 30-е, после прихода к власти фашистов, многие уехали из Германии, часть решила перетерпеть.

Николай Гедда, певший на клиросе лейпцигского храма-памятника с пяти лет, вспоминал, как в школе их начали заставлять приветствовать нацистский флаг и петь гимн. Однажды он засмеялся, и «тотчас подошёл учитель и крепко схватил меня за короткие волосы. Это было больно». Впоследствии Николай стал оперным певцом с мировым именем, ведущим солистом Метрополитен-оперы в Нью-Йорке. Не раз приезжал с гастролями в СССР, но едва ли кто из наших поклонников его таланта знал, что он православный воцерковлённый человек.

В целом прихожане Алексиевского храма не благоволили к фашистам. Были, правда, и те, кто поддерживал Гитлера, но после 22 июня 1941-го таких не осталось. Обожал фюрера лишь навязанный немцами священник иеромонах Кирилл (Шимский). Прежде он служил в Троицком соборе бельгийского города Шарлеруа. В мае 1940-го, когда туда вошли немцы, он приветствовал оккупантов, приплясывая с радостными криками. Понятно, что его после этого как пастыря никто больше не воспринимал. Так что пришлось ему в 1942-м перебираться в Лейпциг.

К этому времени в городе и его окрестностях скопилось множество пленных и тысячи людей, угнанных из СССР на работы в Германию. В Лейпциге их распределили по немецким семьям в качестве рабов. Среди них были три будущих настоятеля лейпцигского храма-памятника – протоиерей Фёдор Соловьёв, протоиерей Георгий Романович и архимандрит Мстислав (Волонсевич). Отношение к русским пленным и невольникам было поначалу очень жёстким, но с 1943-го, после поражения немцев под Сталинградом, когда миф о недочеловеках как-то сильно вылинял, пленных и остарбайтеров, выразивших желание ходить в храм, всё-таки начали водить туда. Запрещая при этом знакомиться с прихожанами, исповедоваться, принимать продукты и одежду, оставлять письма или записки (правила эти, впрочем, не слишком соблюдались). Люди приходили голодными, порой за десять километров, в деревянных башмаках на босу ногу, даже зимой. На богослужении многие рыдали.

В Лейпциге о. Кирилл вновь сошёлся с гестапо, но на этот раз, как говорится, с паршивой овцы удалось получить хоть шерсти клок. Когда стало ясно, что американцы собираются передать город русским, первым, ещё 13 мая, бежали иеромонах Кирилл и кассир вместе с кассой. Затем сбежал казначей с остатками денег. Хор с тринадцати человек сократился до пяти. Так перевёрнута оказалась ещё одна страница в истории Свято-Алексиевской церкви.

Цветы

Когда при разделе Германии на зоны ответственности Лейпциг оказался в советской части, начали забываться жутковатые подробности агонии нацизма. Бургомистр и городской казначей покончили жизнь самоубийством вместе со своими семьями, застрелился и командир фольксштурма. Примерно пятая часть города была разрушена бомбардировками, на улицах почти не было мужчин, но оставшиеся дружно говорили о своём неприятии нацизма. Целый город антифашистов, если верить их утверждениям.

Жуков невесело оглядел сильно пострадавший русский храм-памятник. Ничего больше его в этом городе не заинтересовало. Дочь маршала Мария Георгиевна вспоминала: «Сразу после войны, узнав о бедственном положении храма в Лейпциге, отец многое сделал для его восстановления. Целые сапёрные бригады по указанию Жукова работали там. Он приехал на открытие храма, возжёг в нём лампаду».

Так же относился к церкви генерал-полковник Николай Иванович Труфанов. Он воевал в Гражданскую в бригаде Котовского, участвовал в Сталинградской и Курской битвах, освобождал Харьков, Польшу, дошёл со своими солдатами до Берлина. Однако не только красноармейцы, но и немцы с удивлением наблюдали, как герой войны ходит по территории храма, распоряжаясь засыпать и воронки от бомб, что понятно, и посадить цветы. Цветы – это красиво. Его имя по сей день носит одна из улиц Лейпцига – Trufanowstraße. Старый солдат знал, когда нужно остановиться, и начал восстанавливать город. Храм же стал предметом особого его попечения.

Отец Фёдор

Священником, встретившим маршала Жукова и других советских военачальников в храмепамятнике, был протоиерей Фёдор Соловьёв. Прежде чем стать пастырем, он по окончании семинарии был востребован прежде всего как регент и учитель пения, а рукоположён лишь в 1921 году, в возрасте 33 лет. В октябре 1941-го в Покровский храм в уездном городке Чернь немцы загнали военнопленных, а священника отправили на работы в Германию. С сентября 1942 года до мая 1945-го отец Фёдор провёл в лагере, но не как заключённый, а как подневольный рабочий, трудился на заводе. Когда немцы перестали совсем уж свирепствовать, смог стать прихожанином Свято-Алексиевского храма-памятника – полноценным, имевшим право голоса, но служить ему не разрешали, а порой и отлучали с другим горемыкой, угнанным в Германию, отцом Георгием Романовичем, от причастия за нежелание возносить молитвы за Гитлера. Но после того, как прежние священники бежали, других пастырей, кроме этих двух, в церкви не осталось.

В октябре 1945-го приход воссоединился с Русской Православной Церковью Московской Патриархии. В том же месяце отец Фёдор был отправлен в госпиталь, так как заболел в лагере туберкулёзом, и вскоре скончался в возрасте 58 лет. На гроб священника положили три прекрасных венка из живых цветов и похоронили в русском уголке Восточного кладбища Лейпцига.

История одного проходимца

Любому, кто интересовался историей храма-памятника в честь русской славы, знакомо имя К.Д. Иллича, иногда называемого Иличем. Вот несколько строк из «Журнала Московской Патриархии» (12-й номер за 1945 год): «Войдя в храм, мы встретили председателя строительной комиссии и профессора Константина Дмитриевича Илича, серба по происхождению, горячего патриота, беззаветно преданного Православной Церкви. Он весь горит желанием привести храм в самый роскошный вид, достойный памятника Русской Славы».

В другом месте читаем, что после посещения храма маршалом Жуковым советское командование поручило заняться восстановлением храма архитектору К.Д. Илличу, «сербу, посвятившему себя служению Богу после освобождения из концлагеря».

Естественно, этот человек меня заинтересовал, и я стал отыскивать его следы в Германии, Сербии и так далее. Но увы. Согласно исследованию прот. Алексия Томюка, настоятеля Свято-Алексиевской церкви в Лейпциге, Илич, приняв на себя роль председателя строительного комитета, действительно принимал участие в восстановлении храма, помогая ремонтировать наружные стены, систему отопления и т.д. На этом хорошее заканчивается. Неожиданно был арестован чекистами диакон Василий Москаленко, достойно служивший в храме с 1937 года. Его жена-немка приняла ради мужа православие. «Может быть, именно в результате деятельности Илича 8 октября 1945 г. был арестован диакон Василий Москаленко», – осторожно комментирует случившееся отец Алексий. Узнал он и другие подробности, написав, что «представлявшийся сербом, советским полковником и профессором, который “боролся” с белогвардейским духовенством» в Берлине и Лейпциге, К. Илич на деле оказался обычным мародёром».

В том, что так называемый Илич был агентом МГБ, внедрённым в приход, не остаётся никаких сомнений по мере того, как читаешь документы. Настоящее имя Илича – Константин Ильич Томилин. Уроженец Могилёва, он не имел к сербам никакого отношения. Сидел ли он в тюрьме, был ли приговорён к смерти, известно лишь из его самопрезентации советскому оккупационному начальству, но верить такому человеку совершенно невозможно. Зато известно, что военному коменданту города генералу Труфанову этот человек чрезвычайно не нравился.

В ответ на жалобу Томилина в комендатуре Лейпцига генералу Лукьянченко сообщили следующее: «Работая при церкви, Томилин, несмотря на протесты священника Романовича, поселился в канцелярии церкви и стал вести развратный образ жизни. Привозил к себе немецких женщин, устраивал с ними всевозможные кутежи и израсходовал на эти цели из церковных средств около 5000 марок. На протяжении нескольких месяцев (лето 1945 года) Томилин, терроризируя некоторые слои немецкого населения города Лейпциг, вызывал немцев в церковь и, именуя себя “советским комиссаром”, занимался вымогательством, заставляя отдельных граждан приносить ему продукты питания, которые он расходовал на пьянки. В июле месяце 1945 года Томилин отобрал у немецкой гражданки Бокк галантерейный магазин, товары из которого распродавал по своему собственному усмотрению. Более того, Томилин, выезжая часто за пределы города, надевал форму полковника Советской Армии».

Всё это привело к тому, что в октябре 1945-го Томилина арестовала комендатура города, сумевшая продержать проходимца в тюрьме до марта 1946-го. Про то, что случилось дальше, можно было бы сказать: «Не поддаётся никакому объяснению». Похоже, чекисты всё-таки смогли его вытащить из заключения, и Томилин вновь заявился к настоятелю Георгию Романовичу, заявив, что он теперь «назначен Москвой управлять всеми делами церкви», и продолжил веселиться за церковный счёт. Комендатура терпела и в июне нанесла ответный удар, сумев вместе с отцом Георгием выжить Томилина из церковной канцелярии. Но история на этом не закончилась. Этот фантастический человек, очевидно при поддержке кураторов, сумел захватить Лейпцигский оперный театр, став там сначала режиссёром, а потом и директором. Комендатура сообщала: «Занявшись постановкой русской оперы и не достигнув успеха, взялся за переделку сцены театра и довёл это “строительство” до того, что только вмешательство архитектора гор. Лейпциг Бейэра спасло театр от разрушения».

Генерал Труфанов, наконец, придумал выход. Понимая, что в тюрьму сажать Томилина бесполезно, провёл целую операцию по избавлению от «профессора», «оперного артиста и режиссёра». Выдавал себя за серба? – ну так мы поможем тебе вернуться на «родину».

«В порядке личной мести, – жаловался Томилин, – передали меня в начале сентября 1946 года военной югославской миссии в Лейпциге – Душану Азаньцу, который, невзирая на все мои письменные протесты… тайком, под угрозой “ликвидации”, перебросил меня на автомобиле в чужую для меня Югославию». В жалобе Томилин не забыл упомянуть, что является директором городской оперы и председателем Комитета храма-памятника Русской Славы в Лейпциге. Поведал и о том, чего лишился: «картин, ковров, посуды, радиоаппаратуры», «автомобиля марки “Опель-кадет”». Обычному советскому человеку, чтобы заработать всё это, могло бы не хватить и жизни. Дальнейшие перипетии Томилина неизвестны. Кто он такой, как попал из Киева в Германию во время войны, чем там занимался – покрыто мраком.

Архиепископ Вятский Мстислав

Настоятелем лейпцигского храма-памятника до 1975 года оставался отец Георгий Романович, с коротким перерывом в этом послушании. В 1953–55 годах приход возглавлял архимандрит Мстислав (Волонсевич). Думаю, краткий рассказ об этом человеке, оставившем о себе добрую память на Русском Севере, будет интересен читателям. О нём в нашей газете уже рассказывал вологжанин Владимир Фуксов, служивший у владыки Мстислава келейником («Иподиакон», № 599, ноябрь 2009 г.). В разные годы архиепископ Мстислав возглавлял Вологодскую и Кировскую кафедры.

Владыка Мстислав (Волонсевич). Фото: church-necropol.ru

В 1934-м он принял монашеский постриг в Почаевской лавре и перед войной стал наместником Яблочинского Онуфриевского монастыря в Польше, известного тем, что строго держался православия даже в самые тяжёлые для него времена в XVII веке, когда с одной стороны против него ополчились католики, с другой – униаты. После того как Польшу захватили фашисты, архимандриту Мстиславу пришлось бежать от гестапо в Варшаву. Оттуда в 1944-м его вывезли на принудительные работы в Германию. После Победы он оказался в англо-американской зоне оккупации, но, опубликовав в газетах заявление: «Не желаю быть рабом американской политики», отправился в советский сектор Берлина.

Это может вызвать подозрения, что он был связан с нашими спецслужбами, но вся последующая биография владыки ясно свидетельствует об обратном. Отношения с властями не складывались, он стал для них как кость в горле. Так, пребывая на Вологодской кафедре, сумел отстоять все церкви, кроме Прокопьевского собора в Устюге, но и там добился, чтобы взамен выделили другую церковь. Как было в епархии семнадцать храмов на момент его прибытия, так семнадцать и осталось, хотя церкви в те годы закрывались повсеместно. В отместку за отстаивание храмов его лишили в Вологде архиерейского дома, выставив практически на улицу. Выход удалось найти, купив деревянный дом. О владыке прихожане вспоминали, что был он очень пунктуальным, можно было по нему время проверять: в соборе появлялся минута в минуту, а если приедет раньше – квартал объедет, но на службе появится точно.

Следом была Нижегородская, точнее Горьковская, кафедра, где владыку обвиняли в проведении архиерейских служб «с особой торжественностью» и в приглашении на вакантные места священников из других епархий. Отомстили так же, как в Вологде, – снесли епархиальное управление, в котором жил владыка, и поспособствовали его увольнению на покой.

Как же он оказался в Вятской (в то время Кировской) епархии? После полутора лет на покое, когда страсти улеглись, Церковь вновь призвала владыку Мстислава в строй. Так начался, наверное, самый спокойный период его служения с того дня, когда он стал священником.

Библиограф Светлана Петровна Кокурина, трудившаяся в библиотеке им. Герцена, с теплотой рассказывала о знакомстве с владыкой. Он был в Герценке частым гостем, особенно любил навещать краеведческий отдел, изучая историю Вятской земли, расспрашивал, делал выписки. Вскоре сотрудники библиотеки обнаружили, что архиерей свободно читает книги на французском, немецком, польском, английском языках. Начали обращаться за консультациями «по тем или иным вопросам “книжного царства” и получали исчерпывающие ответы».

Не стало владыки в 1978-м после непродолжительной болезни. Похоронен он был в Серафимовском соборе, в нижней (пещерной) церкви Трифона Вятского.

Русский остров

Храм, возведённый в память о тысячах русских воинов, павших в 1813 году за освобождение Германии, был единственным местом в этой стране, которое советские люди считали своим – островком родины, предметом гордости. Побывать там при любой возможности стало послевоенной традицией. Посетителями его были Жуков с супругой и Чуйков с дочерьми, маршалы Соколовский, Гречко, Говоров, генерал Телегин, члены ЦК Микоян и Косыгин. Ворошилов был, кажется, последним высокопоставленным советским деятелем, кто успел туда попасть до начала антирелигиозной кампании, начатой Хрущёвым и Сусловым.

Около двенадцати лет на богослужениях в церкви можно было видеть советских солдат и офицеров в форме. После начала новых гонений на Церковь они крестились в храме тайно. Были забавные эпизоды, когда студенты Института физической культуры им. Лесгафта смогли прорваться в церковь, невзирая на все попытки им помешать, – спортсмены народ упрямый. Услышав русскую речь, священник, вероятно отец Георгий, радостно встрепенулся: «О! Ленинградцы! Из СССР!», – и начал рассказывать об истории храма-памятника.

Со стороны немецких коммунистов отношение было самым доброжелательным даже во время гонений. Наблюдая после войны, как советская военная администрация в Германии, гости из СССР относятся к церкви, они утвердились во мнении, что эта церковь – святыня для советских людей; конечно же, не религиозная, а как бы национальная. Да и памятная доска, появившаяся по инициативе Жукова и объединявшая русских воинов XIX века и Второй мировой, была наилучшей охранной грамотой. Начертано на ней было следующее: «Вечная слава героям, павшим в борьбе за свободу и независимость нашей Родины. 1813–1945».

← Предыдущая публикация     Следующая публикация →
Оглавление выпуска